Юлия Сергачева
Кровь драконов

tGloom: вычитка с чужого скана http://lib.aldebaran.ru
«Кровь драконов»: АРМАДА: «Издательство Альфа‑книга»; М.; 2006
ISBN 5‑93556‑717‑2

Аннотация 

События в Городе творятся странные: говорят о наступлении смутных времен, о появлении таинственного темного дракона; находят убитых людей…
Юный музыкант, сам того не ведая, разыскивает нечто способное изменить реальность навсегда. Столичный следователь, прозванный Охотником за драконами, расследует очередное убийство и знать ничего не хочет о драконах. Зловещий монстр алчет настигнуть новую жертву в темноте городских улиц. В подземельях под Городом ждут своего часа те, кто надеется изменить мир поворотом Ключа. А горожане, как всегда, ищут виновных в своих бедах…
Чего желают драконы, не знает никто, но многие догадываются…
Только времени строить догадки осталось совсем мало.

Юлия Сергачева
Кровь драконов

Гений человека всегда одновременно и его рок.
С. Цвейг

– Говори, что хочешь, – злобно сказал дракон. – Сотрясай воздух несвежими, вялыми словами, словами, словами. Но мы с тобой жили друг в друге, мы ощущали и думали вместе, и ни один из нас не освободится от другого до конца этой жизни.
М. Суэнвик. «Дочь железного дракона»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Другие дороги, другие дни…

Поднимался ветер. Злой, сырой, пронизывающий насквозь…
Ветер беспощадно разогнал по небу клочья облаков, наотмашь сек стонущие деревья, баламутил речную воду. Он сдул пыль с созвездий, и они сияли холодно, чисто и отрешенно в невообразимой дали. Им не было дела до двух человеческих фигурок, скорчившихся на придорожном валуне.
– Ничего, – деланно бодрым, юношеским голосом молвила одна из фигур, та, что повыше и покрепче. – Скоро будем дома. Там тепло и сухо. Потерпи немного…
– Ты думаешь, они примут нас? – устало отозвалась другая фигурка девичьим голоском.
– Конечно, примут! – немедленно ответил юноша, но даже доверчивая слушательница, склонившаяся к его плечу, услышала плохо скрытое сомнение в тоне прозвучавшего заверения. Юноша понял это и торопливо добавил: – Отец, конечно, придет в бешенство, но и он не посмеет выгнать нас, пока ты… Теперь уже все равно ничего нельзя поделать, – закончил юноша безнадежно.
– Да, – эхом отозвалась девушка. – Нельзя… Хотя я пробовала, честное слово, пробовала!
– Тихо, тихо… – зашептал юноша, баюкая встревоженную спутницу в объятиях. – Я знаю, глупая… Все будет хорошо отныне.
– Чего ж хорошего, – рассудительно отозвалась девушка. – Если твоя семья не простит тебя и не примет нас, что мы станем делать?
– Что я – калека? – искренне возмутился юноша. – Найду работу, я многое умею. И плотник я хороший, и столяр, и краснодеревщик сносный… А нет, так наймусь к кому‑нибудь в работники, как раньше. Нам до тепла продержаться, а там… – Юноша закинул лицо к небесам, разглядывая равнодушные звезды, и радуясь тому, что девушка не видит его выражения. Лицо всегда было его бедой, ибо слишком откровенно прорисовывало хозяйские думы.
– Замерзла? – наконец участливо спросил он, почувствовав, как дрожит его подруга. – Давай‑ка, я за хворостом схожу, костер разведем…
– Что ты! – испугалась девушка. – Здесь нельзя… Да и не замерзла я вовсе, – поспешно запротестовала она, заметив, как нахмурился юноша. – Просто страшно мне.
– Чего ты боишься? Я ли тебе не защита и опора, раз дал клятву? До самой смерти… Я зубами перегрызу горло любому, кто посмеет недобро посмотреть на тебя…
– Даже собственному отцу?
Юноша умолк, тяжко вздохнул, словно силясь потягаться с ветром, а потом сердито добавил:
– Если они не примут тебя, то знать я их больше не хочу! Ты моя законная жена, мы венчаны, мы честны перед Хранящим, всем миром и светом, я твой супруг, и никто нам больше не нужен… Если кому‑то это не по душе, что ж, так посему и быть…
Он не видел, как облегченная и одновременно недоверчивая улыбка тронула губы девушки, но заметил, как ладони ее легли на округлившийся живот, упрятанный под слои одежды.
– Отец давно хотел внука, – сказал юноша. – Он не посмеет выгнать тебя, пока ты носишь ребенка… А потом привыкнет, Да и матери ты понравишься…
Ветер разодрал последние облака в прозрачный пух и заметался по небу в растерянности. Черное ночное покрывало небес, приколоченное к своду гвоздями со сверкающими шляпками, у восточного горизонта спускалось вниз глухими, темными, складками, поглощавшими свет. Там осмеливалось сиять лишь тревожное Око Дракона.
– Плохое мы выбрали время, – прошептала девушка, всматриваясь в созвездие. – Надо было подождать.
– Око Дракона не сходит с небосклона, – пожал плечами юноша, моментально догадываясь, что она имеет в виду. – Мы не можем ждать вечность…
– Наверное, следовало подождать хотя бы до конца сезона.
– А его ты тоже хочешь попросить подождать? – полюбопытствовал юноша, положив и свою ладонь на живот супруги. – Он рвется на волю. Скучно ему там.
– Зато безопасно. Если бы я могла, я бы умолила его не спешить. Я не хочу, чтобы он родился под этим про клятым знаком! – девушка недобро сощурила глаза, рассматривая звезды. – Мы с тобой встретились под ним, и видишь, что из этого вышло?..
– Разве ты жалеешь?
– Нет, но… – Она не успела договорить. Муж замкнул ее губы поцелуем. И на длинное мгновение в новоиспеченной семье воцарились согласие, мир и покой. Потом девушка встрепенулась, вывернулась из объятий юноши и воскликнула, восторженно, указывая на небо:
– Смотри! Смотри! Звезда падает!.. Это добрый знак!
– Загадаем, чтобы все завершилось благополучно? – предложил юноша, и девушка лишь счастливо кивнула, протискивая свои пальцы в его кулак.
Ослепительно яркая точка прочертила небосвод пылающей соринкой.
– Как же там?.. – пробормотал смутно юноша. – А! Звезда падучая, прими…
– Стойте! – обрушился на влюбленную парочку чужой, рокочущий голос и сомкнутые руки с силой разорвали, заставив девушку болезненно вскрикнуть, а юношу яростно взметнуться.
За их спинами, подобравшись неведомо как, стоял высокий, широкоплечий, заросший бородой человек, нависавший над юными супругами, как мшистая скала. Человек непринужденно держал обоих за руки, словно не замечая ножа, появившегося в свободной руке юноши, и отпустил их лишь тогда, когда золотой огонек угас за горизонтом.
– Вы что, спятили?! – свирепо осведомился юноша. Бородач рассеянно посмотрел на него, но обратился к девушке:
– Простите сударыня, я причинил вам боль. Мне очень жаль.
– Зачем вы это сделали? – уже без явного испуга, скорее растерянно спросила девушка.
– Чтобы вы не совершили непоправимого поступка… Это не звезда падала, а умирал дракон. Гибель дракона предвещает несчастья. Это недобрый знак.
Человек круто развернулся и зашагал к реке, сминая кустарник, как летний травостой. Озадаченные супруги несколько мгновений смотрели ему вслед, потом переглянулись и, не сговариваясь, наскоро собрав свои пожитки, поспешили в противоположную сторону.

Сказка про дракона.

На краю старого леса в одном небольшом городе поселился человек по имени Асгар. Среди соседей слыл он смирным, спокойным, незлобивым. В давние времена Асгар был храбрым воином, но по всеобщему мнению военное искусство не полюбилось ему, а потому однажды он прибыл в город, купил дом на окраине и занялся тихим ремеслом механика. Днями и вечерами просиживал он в своей крохотной мастерской, починяя принесенные соседями часы, музыкальные шкатулки или иные хитроумные механизмы. Не могли нарадоваться горожане на умельца, ибо привыкли они к мирной и покойной жизни и опасались зловредных чужаков.
Дни шли за днями. Притерлись люди к Асгару, перестали считать чужим, поверили ему. А он смотрел вокруг и удивлялся, отчего жизнь в этом маленьком городе так безмятежна и счастлива? Отчего люди так добры и щедры? Отчего они никогда не плачут? И стал спрашивать он горожан об этом. И горожане искренне поведали ему, что в старом лесу, под мшистой горой издавна живет мудрый дракон, который помогает людям и советом, и делом, сберегая покой горожан от темной нечисти.
Возрадовался тогда Асгар. Наконец он нашел то, что искал долгие годы.
Не знали честные горожане, что Асгар в прежние времена нанялся на воинскую службу вовсе не для того, чтобы защищать границы родины, а чтобы побыстрее разбогатеть на войне, обирая и своих, и чужих. Но воинское ремесло не оправдало его надежд, ибо прибыли приносило мало, а рисковать приходилось ежедневно. И тогда прослышал он, что есть на земле город, возле которого в лесу живет дракон. А там, где дракон, там и несметные богатства. Задумал он тогда найти этот город, убить дракона и забрать сокровища, ибо по его разумению лучше рискнуть один раз, но и награду получить соответствующую. Асгар был негодяем, но не трусом.
Однажды утром, пока весь город мирно спал, Асгар запер свою скромную мастерскую и направился в старый лес по тропинке, указанной добросердечными горожанами. И вскоре вышел к мшистой горе, нашел заветную пещеру и храбро вошел внутрь. Но, увидев, как велик и грозен дракон Асгар попятился, дрожа, и понял, что одолеть великана можно только хитростью. Нашел Асгар сон‑гриб, развел перед входом в пещеру костер и сжег гриб, заставив дракона надышаться ядовитыми парами и уснуть крепче обычного. А потом снова вошел внутрь и отпилил спящему голову.
Когда дракон умер, Асгар принялся искать сокровище и вскоре действительно нашел его – огромный, сверкающий солнцем, искрящийся шар, показавшийся Асгару золотым. От шара исходило тепло. Но едва убийца протянул к нему руки, как шар померк и рассыпался в прах, ибо не был он золотым и материальным. Мудрый дракон не собирал золота. Единственное сокровище, которым он владел, была благодарность и признательность горожан.
Разочарованный Астр понял, что промахнулся. И денег не добыл, да и горожане, если узнают, кто убил их защитника, наверняка, не помилуют. И тогда он задумал недоброе. Замуровав вход в пещеру, он оставил только щель, через которую можно было пускать дым. Он решил выдать себя за дракона. И первый пришедший поутру за советом горожанин получил наказ, что отныне за советы дракона полагается платить, да не жадничая. К пещере полагалось приносить еду, хорошее питье, ценности.
И доверчивые горожане послушно понесли все, что имели, удивляясь, но не ропща. Вот только советы, которые давал им убийца Асгар не могли сравниться с рекомендациями мудрого дракона. И вскоре безмятежная жизнь города разладилась. Люди стали ссориться и ругаться. Торговля и ремесла пришли в запустение, поскольку занятые драками горожане забывали о своих делах. Плакали брошенные дети. Рушились дома…
Однажды Асгар, удивленный долгим отсутствием посетителей, решился выбраться из своего убежища и спустился в город, И нашел его опустошенным и брошенным.

Первый день Листохода.

Лететь…
Вперед…
В никуда…
Дыхание перехватывает от восторга и невероятной фантастической жути свободного полета, когда воздух вскипает вокруг, а пространство превращается в искрящуюся льдом и пламенем карусель…
Все, что вовне – растеклось и смазалось. Все, что здесь – дышит яростью, скоростью, неистовством. Обыденность, повседневность, скука остались позади, далеко внизу, там, где незримая земля. А рядом только высота, полет, стихия, волшебство… Целая вселенная. Только свобода и всемогущество…
…Золотая нить Рубежа ослепительным, сочащимся неистовым светом, кинжальным разрезом рассекла угольную мантию пространства на две части. Даже через защитное стекло шлема сверкание нити было нестерпимым. Хотелось зажмуриться, но я не мог себе этого позволить, ибо теперь вел я, и дракон смотрел на мир моими глазами.
– Кир, слышишь меня? – трепыхнулся в сознании голос Джеанны. – Где вы?
– Рядом, – отозвался я, угадывая в чернильном мраке черный четкий абрис чужого дракона. – Видим вас… Что случилось?
– Оглянись…
Голос Джеанны звучал странно, и я поспешно обернулся, проигнорировав недовольство дракона. И в первый момент ничего необычного не обнаружил. Как всегда за нашими спинами остался мятый, темный занавес, прозванный людьми Стеной Мрака, вероятно просто потому, что им не доводилось видеть его своими глазами. Стеной это колышущееся, подвижное, текучее пространство живой мглы, прочерченное быстрыми, короткими вспышками, назвать было нельзя. Иногда оно походило на водопад бегучей смолы, а иногда – на клубок черных червей, непрерывно кишащих вдалеке. Все зависело от настроения. Наставник по полетам именовал это образование – субстанцией, но это слово просто сотрясало воздух, как и все остальные.
– Что? – непонимающе переспросил я, убедившись, что черный занавес колыхается по‑прежнему безразлично и величественно.
– По‑моему, он стал больше… – без особой уверенности пояснила Джеанна.
Я намеревался, было пожать плечами, зная, что Джеанна все равно меня не увидит, но остановился, приглядываясь. Нет, похоже, она права – цепочка огоньков‑сигналов, сотворенная последними пограничниками, отчетливо сократилась, Странно, что никто не заметил этого раньше… Да и черное полотнище Тьмы слегка вспухло и расползлось, как грозовое облако, тая ощутимую угрозу.
– Надо будет сообщить об этом… – донесся исчезающий голос Джеанны, уносящейся к Рубежу.
– Надо, – согласился я, не спуская глаз с неприятно подвижного клубка Тьмы, – если этого уже не сделали до нас. Не может быть, чтобы подобное ускользнуло от внимания других.
Дракон нетерпеливо шевельнулся, и я позволил ему вернуться на прежний маршрут.
Порубежье захлестнуло переливчатой волной и схлынуло, вернув всадника и дракона в обычное пространство, где пахло осенней печальной свежестью, горьковатым дымом и сырой листвой, где над головой сияли вымытые, ясные звезды, почти растаявшие в наступающем утре, где прозрачный воздух пронзали невесомые серебристые нити летящих паутинок, а черного занавеса над горизонтом не было и в помине…
Я сбросил шлем, потер виски и тряхнул головой, избавляясь, во‑первых, от странного звона в ушах, возникшего при переходе, а во‑вторых, от ощущения присутствия дракона.
– Слыхали новость? – послышался голос из ниши слева, и оттуда, опасливо косясь по сторонам, появилась – голова за головой – неразлучная троица: Шаур, Асантино, по прозвищу Каляка и Мелемина. Как обычно за всех троих говорил Шаур.
– Мы только что с дежурства, – безразлично отозвалась Джеанна, прибывшая на пару минут раньше меня, но задержавшаяся на площадке. – Разве не очевидно?
– То‑то, что с дежурства, – подхватил довольно Шаур, распираемый вестью, как объевшийся грызун орехами. – А ночью‑то Джанир погиб!
Оживленная физиономия Шаур а и его товарищей сбила меня с толку, и я не сразу понял, что именно только что было произнесено. Джеанна круто обернулась, уставившись на вестника прищуренными глазами:
– Не врешь?
– Да клянусь хвостом своей прабабки! – истово воскликнул Шаур, а Каляка с Мелеминой одновременно закивали, надо полагать, тоже клянясь какими‑нибудь конечностями своих предков, поскольку их прародители вряд ли могли похвастаться наличием хвостов. Но выглядело все равно убедительно.
– Что произошло? – спросил я, сам поражаясь спокойствию своего голоса.
– Говорят, он покончил с собой! – зловещим шепотом сообщил Шаур, стреляя одновременно во все стороны блеклыми, скошенными к вискам глазами.
Мы с Джеанной переглянулись. В этот момент на посадочной площадке появилась компания мелких многоногих тварей, деловито тащивших на чешуйчатых спинах детали некой сложной металлической конструкции, и троица сплетников сгинула бесследно. Твари заполонили всю площадку, сопровождая суету грохотом и лязгом, и пришлось разойтись, не договорив. Джеанна исчезла, махнув на прощание рукой, а я свернул в привычный, знакомый до последний царапинки и трещины коридор.
Темные стены сомкнулись вокруг, отрезав остальной мир. Именно это чувство всегда возникало у меня, когда входная дверь с шуршанием замыкалась за спиной. Вязкая, стоячая тишина и прорезиненное покрытие пола скрадывали даже звуки шагов. А царящий здесь полумрак разбавляли лишь редкие пятна слитых со стеной светильников.
В своей комнате я машинально исполнил привычный ритуал – дал знать о своем возвращении, снял перчатки и куртку, заказал завтрак… Но, лениво поковырявшись в тарелке, я понял, что услышанная новость горечью приправила каждый кусок и разумнее будет прекратить давиться. Для начала следует переварить весть. Поэтому я стянул ботинки и вытянулся на кровати, прикрыв глаза.
«Ты слышал?»
Дракон отозвался после томительной паузы и с явной неохотой:
«Разумеется»
«Что думаешь?»
«Трус. Всегда был таким. Убил дракона», – донесся равнодушный ответ.
«Почему он это сделал?»
«Потому что трус», – тон дракона сочился презрением, и все дальнейшие вопросы он проигнорировал.
Ничего другого от дракона ожидать и не стоило. Людей они не любили и терпели только потому, что не могли существовать без них. Свободолюбивых тварей эта зависимость особенно бесила и при любом удобном или неудобном случае они давали это понять.
Ночное дежурство выдалось тяжелым. Я не стал спорить с драконом, а просто повернулся на бок, отворачиваясь от окна. Пробудившееся солнце заглядывало в комнату, а сил, чтобы встать и задернуть штору не осталось…
Джанира я знал. Не слишком хорошо, но пару раз, еще до отъезда Джанира, нам доводилось дежурить вместе. И – редкий случай – мы не потеряли друг друга за Рубежом, как это обычно происходило. За Рубежом каждый всадник остается наедине со своим драконом и лишь немногим удается нащупать контакт друг с другом и сплести общую Сеть‑границу. Мне легче всего удавалось сохранить связь с Джеанной. Нечто похожее я испытал, общаясь с Джаниром. Может быть потому, что Джанир писал очень мелодичные баллады. Еще Джанир умел делать занятных птиц из деревянных реек и бумаги, невесомых, но крепких и способных долететь, казалось, до самого солнца. Но характер у Джанира был неважный – мятущийся, порывистый, беспокойный. Он никогда не ладил со своим драконом. Я всегда считал, что Джанир слишком завышает свои требования и к себе и к нему, но при этом не решается отпустить поводья. Это должно было плохо кончиться…
Потом я заснул и снился мне дракон, несущийся к звездам, окруженным золотым кольцом Рубежа, Но почти достигнув звезд дракон с размаху налетает на прозрачную преграду и, нелепо кувыркаясь, падает вниз, подрагивая исковерканными крыльями, как деревянная птица…
А после мне приснилась музыка.
Тлевшая где‑то в подсознании боль от осознания чужой, но такой близкой смерти постепенно переродилась в медленную, печальную, при этом пронизанную ясными искорками мелодию, отражавшую умершего Джанира, как отражает бегучая вода зыбкий силуэт заглянувшего в нее.
Слитком переполненный новорожденным сочинением, чтобы спать безмятежно, я вскочил и потянулся к притихшему под кроватью сенсорину, коснулся пальцами струн, прислушиваясь. Разбуженный дракон нетерпеливо ждал. Я ощущал его молчаливое, но беспокойное присутствие. И вспышка драконьего раздражения слилась с моей собственной, когда в окошко легко постучали снаружи. Не выношу, когда отрывают от работы… Впрочем, в отличии от дракона, я моментально перестал сердиться, когда увидел, кто меня потревожил и распахнул окно, впуская крохотную птичку в комнату. Птичка позволила себя поймать и снять с лапки привязанную золотистой ниточкой записку: «Я жду тебя в „Мышеловке“. Отпущенная птичка упорхнула.
Несколько мгновений я смотрел на инструмент в своих руках, потом бросил его на кровать, проигнорировав неудовольствие дракона, и выскочил за дверь, едва не сбив с ног флегматичного служника, подметавшего щеточкой плафоны в коридоре.
Дракон угрюмо безмолвствовал.

В городе царило оживление по случаю выходного и, наконец‑то, солнечного дня.
Казалось все до единого горожане высыпали на улицы, позабыв повседневные дела, только ради удовольствия бесцельно слоняться по мостовым, с наслаждением болтать и не зло переругиваться с соседями, Мелкие твари, обнаглевшие от редкого благодушия людей, безбоязненно шныряли под ногами, таскали оставленные без присмотра кошельки, носовые платки, сладости и овощи с лотков, дразнили детей и гонялись за кошками. Выловив очередного хвоста гика или полосатика в своем кармане горожане, вопреки традиции, не топили его в ближайшей металлической посудине с заговоренной водой, а рассеянно выбрасывали, даже не прервав беседы со спутниками.
– Эй, молодой‑красивый‑сероглазый, – одним духом выпалила сидящая у моста женщина в полосатой шали, ухватив меня за край куртки. – Купи девушке букетик… – Она протянула маленький букет светлых пушистых колокольчиков, последних в этом сезоне и выжидательно уставилась на меня снизу вверх красноватыми зрачками.
– А почему вы решили, что мне есть кому их подарить? – хмыкнул я.
– У такого красивого‑сероглазого‑молодого обязательно… – взгляд торговки зацепил серебристого дракона, вьющегося на рукаве моей куртки и она осеклась.
Я еще раз хмыкнул и протянул торговке монету, получив взамен хрупкий букет. Пушистые стебли щекотали ладонь, и с цветами в руках я чувствовал себя глупо, однако спрятать их в карман не решился – нежные колокольчики помнутся и быстро погибнут. Впрочем, люди вокруг не особенно обращали внимание на букетик, а если и обращали, то благожелательно улыбаясь.
«Мышеловка» размещалась почти в самом центре города, и пробираться через захлестывающие людские волны было делом долгим, муторным, если не безнадежным. Поэтому я решил двинуться в обход, по набережной, и подойти к «Мышеловке» через подворотни. Проталкиваясь, наступая кому‑то на ноги и машинально извиняясь, я выбрался из толпы и спустился по лестнице к реке. Какой‑то мелкий клыкастый тип позарился на букетик в моей руке, и пришлось сбить его наземь прицельным щелчком. Клыкастый долго ругался вслед, и бродившие по набережной люди с любопытством оглядывались. Но вскоре все они остались позади. Купальный сезон уже прошел и к холодной воде спускались лишь редкие парочки, искавшие уединения, На меня они обращали столько же внимания, сколько я на них.
Правый высокий берег Реки укрепили каменными плитами в давние времена, поэтому ходить здесь было удобно, хотя и небезопасно. Трудно отыскать в Городе более глухое место. Зато отсюда открывался восхитительный вид на другой берег, где главной достопримечательностью и украшением (а также раздражающим фактором для некоторых) являлась серебристая игла, бескомпромиссно вонзившаяся в небо. Игла именовалась Гнездом Драконов исключительно согласно традиции, Человек, обозвавший это остроконечное сооружение Гнездом обладал, надо полагать, изощренной фантазией. Однако название прижилось. Да и как иначе обозвать место обитания такого количества драконов и их владельцев? С этого берега здание казалось целиком отлитым из светлого серебра, но на самом деле вблизи было заметно, что постройка очень древняя, покрыта патиной и наслоениями, прорезана трещинами и выбоинами, сохранившимися с тех дней, когда ее атаковали день за днем войска Гарима Мертвоголового.
Взглянув на знакомую серебристую иглу, я вновь остро ощутил недовольство дракона, оставленного без внимания, занозой засевшее в душе. Она все время напоминала о себе смутным беспокойством, и существовал только один способ выдернуть ее – завершить начатое, в данном случае закончить мелодию, пришедшую во сне. Я пообещал себе сделать это, как только вернусь домой. Не помогло…
Деревья, окружавшие город зелено‑золотым осенним ожерельем и местами вскрывшие даже каменные плиты на набережной, расступились, огибая лодочный причал, пустующий только зимой, от которого вверх, к жилым кварталам, взбегала широкая лестница. Поднявшись по ней, можно было добраться до внутренних переулков, лабиринт которых выводил терпеливого и знающего путника к сердцу Города. Я поначалу не удивился, обнаружив на причале множество людей (даже осенью все любят лодочные прогулки), но невольно замедлил шаги, пораженный всеобщим напряженным молчанием. Люди сгрудились полукругом у каменной кромки набережной и рассматривали нечто лежащее на плитах. Потом кто‑то шумно вздохнул, зашевелился, выламываясь из толпы, и отбежал к ближайшим кустам, публично избавляясь от завтрака. Это послужило сигналом для остальных. Люди загомонили, переглядываясь и размахивая руками. Двое или трое побежали за городскими стражами.
Я приблизился, уже зная, что увижу, просто влекомый свойственным всему человеческому роду неуемным любопытством. Люди расступались неохотно, но все же позволили подойти достаточно близко, чтобы узреть окровавленное, перепачканное грязью и рыбьей чешуей, обезображенное до неузнаваемости тело. Его, похоже, отыскали под старой, валявшейся здесь дырявой лодкой, выброшенной на берег вчерашней непогодой. Судя по удрученному виду рассевшихся поблизости водяников, обнаружили труп именно они. Видно, копаясь, как обычно в мусоре нанесенном за ночь, твари случайно опрокинули лодку. И теперь не смели сбежать, хотя знали, что рытье в мусоре на причале строжайше запрещено городскими властями.
– А человек ли это? – послышался чей‑то особенно громкий голос, заставивший всех обернуться.
Худощавый человек, смущенный всеобщим вниманием, смещался и потише добавил:
– Я просто хочу сказать, что теперь трудно определить, был ли несчастный человеком…
– Но уж во всяком случае, это точно не лесовик, – авторитетно проворчал его сосед, крепкий дебелый мужчина, по‑хозяйски прижимающий к себе бледную, тоненькую девушку‑цветок.
– От бедолаги почти ничего не осталось, – вступило в беседу бесполое существо в темной хламиде. – Что за сила могла сотворить с ним такое?..
Проблема живо заинтересовала присутствующих, и посыпались предположения, одно другого чудовищней. Воображения горожанам всегда хватало… Стоявший рядом со мной троллин инстинктивно облизнулся, алчно ловя каждое слово. Забытый труп, окруженный грустными водяниками и обласканный солнцем, начал благоухать.
– Все ваши версии безусловно достойны внимания и очень любопытны, – негромко, но внятно, обращаясь одновременно ко всем, вдруг заговорил невысокий старичок в добротном пальто, в шляпе и с тростью, – Однако если бы вы соизволили приглядеться внимательнее, то обнаружили бы недвусмысленные следы на теле усопшего здесь, здесь и здесь… – изящная тросточка потыкала труп в указанных местах, сгоняя мух и распугивая водяников. – Вот посмотрите… – Старичок повел кончиком трости вдоль изломанной грудины тела. – Такие раны были обнаружены и на пяти предыдущих жертвах…
– Что вы хотите сказать? – натужно морща лоб, осведомился один из слушателей.
– Я хочу сказать, что это шестой труп со дня Равновесия, а у нашей доблестной стражи ни одного предположения о том, кто бы это мог сотворить… – сердито заявил старичок.
Напряженно внимавшие его словам люди взбудоражено загалдели.
– А ведь верно! – вскрикнул кто‑то. –  Да что же это происходит в этом добром городе! По улицам безнаказанно рыскает убийца, а стража даже не спешит забирать трупы!..
– Да ладно вам, – отмахнулся безнадежно другой. – Стража у нас известно какая, а вот почему помалкивают эти умники из Гнезда? Где их хваленая защита?
– Ну что вы, право! При чем здесь Гнездо?
– А пусть вышлют своих крылатых! У них нюх, говорят, хороший! – ярился хриплый мужской баритон.
– Не кричите, накличете еще! У них, вроде у самих неприятности. Болтают, что появился какой‑то зловещий дракон, пожирающий остальных! – нервно взвился женский голос.
– Что вы несете?! Вы послушайте, что вы несете? Повторяете досужие сплетни, байки, которыми пугают ребятню. По‑вашему и этого несчастного загрыз дракон? – иронически усмехнулся рассудительный, все же теряя свое хладнокровие.
– А что вы‑то о них знаете? Вся смута оттуда. Может им теперь человечья кровь по вкусу… – зачинщик перепалки угас, понимая, что зарвался.
Гам стих также внезапно, как и разросся, когда кто‑то различил значок на моей куртке и предупреждающе толкнул в бок соседа. Волна шелеста и вздохов прокатилась по присутствующим и десятки глаз уставились на меня изучающе. Троллин, стоявший рядом, мгновение поколебался, а затем попятился, растворившись в задних рядах. Мне тоже захотелось так сделать, но чужие взгляды держали крепко.
– Вы уж простите, молодой человек, невежд, – не столько боязливо, сколько предельно осторожно заговорил невысокий человек в костюме настройщика, прижимающий к груди большую сумку с инструментами. – Но, возможно, вас не затруднит рассеять наши сомнения? Быть может, и в самом деле в Гнезде знают больше, чем известно нам, простым обывателям?
– Почему вы так решили? – осведомился я хмуро. Общее внимание тяготило.
– Вам сверху виднее… – прошелестел почтительный ответ из‑за спины.
От необходимости отвечать меня избавило появление раздраженных, с удовольствием раздающих пинки зазевавшимся, стражников.
– А ну, разойдись! – рявкнули луженые глотки. – Нечего тут глазеть и мух глотать!
И минуты не прошло, как они разогнали возмущенно ропщущих зрителей, оцепили причал, сунули в мешки покорных водяников‑свидетелей, ухватили под руки пару не успевших увернуться свидетелей‑людей, закатали труп в простыню и исчезли, грохоча сапогами, лязгая челюстями и изредка гневно взревывая.
– Видал? – внезапно осведомились над моим ухом. Я дернулся и с неудовольствием повернулся, обнаружив возбужденно подсигивающего Тучакку. Широкие ноздри его нервно трепетали, с наслаждением втягивая насыщенный вонью разложения воздух, а встопорщенный ежик пегих волос на голове непрерывно шевелился.
– Что «видал»? – переспросил я, высвобождая свой локоть из потных пальцев Тучакки.
– Как его, а? – Тучакка оторвал, наконец, жадный взор от влажного пятна на каменных плитах и уставился на меня мутноватыми, сизыми глазками без белка. – Кто, думаешь, это сотворил?
– Еще один, – вздохнул я. – Откуда мне‑то знать?
– Да‑да, – Тучакка рассеянно покивал. – Верно, верно, откуда вам знать. Ничего вы там у себя не ведаете. А хотя бы то, что труп не шестой, а девятый, знаешь?
– Почему девятый?
– Потому что было еще три в прошлом году, да их списали на одного психа. Ему, дураку, все равно смертный приговор подписан. Да вот незадача – психа прикончили, а трупы появляются… – Тучакка булькнул жизнерадостно, оросив мою куртку слюной.
– Ты‑то откуда знаешь?
– Ха! Так я тебе и сказал, Птенец… – Тучакка хихикнул, выставив когтистый палец к моему носу, но прежде, чем я успел разозлиться, сменил тон и почти просительно предложил: – Однако, могу поменяться, информацию за информацию. Договоримся?
– Чего тебе?
– Верно твердят, что у вас там завелся чудо‑зверь, жрущий драконов? Вроде, двоих уже не досчитались? Одного прикончили прямо сегодня ночью?
– С собой он покончил. Сам. – Угрюмо ответил я. – Как и Аямилла.
Тучакка принюхался, вздернул почти невидимые брови, удивился:
– А ведь не врешь. Надо же. Двое?.. Гм, гм, любопытно… С чего бы это? Эпидемия? Ты как себя чувству ешь?
– Пошел ты… – вяло огрызнулся я.
Тучакка снова весело булькнул, наклонился к букетику в моей руке, вдохнул шумно, едва не вытянув цветы из ладони, и проговорил довольно:
– Вижу, вижу, ты в порядке. Значит, говоришь, с собой покончили… Занятно. Тогда еще вопросец: в народе болтают, де добровольных самоубийств среди Птенцов быть не может, а толкают бедолаг на крайний шаг их же собственные драконы.
– Зачем? – искренне поразился я.
– Кое‑кто уверен, что за вас давно мыслят и действуют ваши твари, а вы при них вроде как придатков, рабов, и если раб оказывается недостоин чести… Ладно, ладно! Чего уставился! Просто передаю городские сплетни! Не нервничай! Экий ты впечатлительный… Ну, не буду больше тебя задерживать…
– Постой‑ка, – теперь я ухватил верткого собеседника за рукав. – А где обещанная информация?
И без того напоминающее формой сосульку лицо скорбно вытянулось еще больше.
– Ну? – Из его тощей груди вырвался вздох. – А ты как думаешь, кто это мог сделать? – спросил я, кивнув на спешно высыхающее под жаркими лучами пятно на набережной. – Что ты чуешь? Только не говори, что у тебя внезапный приступ аллергии!
Поскольку намерение сказать именно это было подавлено в зародыше, Тучакка еще раз вздохнул и ответил:
– Знаю, что тебя беспокоит – с чего вдруг люди стали поминать всуе драконов? Отвечаю: с того, Птенец, что вчера, и позавчера, и позапозавчера над Городом видели смутную тень чудовищных размеров…
– Ну и что? Мало ли теней над Городом…
– А ничего… Вот только сегодняшнего бедолагу убили человечьи руки, накинувшие жертве на шею вполне натуральную удавку, и потом вполне настоящим ножом искромсали тело. Так же поступили и с остальными… – не совсем понятно ответил Тучакка, крутанулся на пятке и сгинул в зарослях прежде, чем я успел снова открыть рот.

Час был полуденный, но по случаю выходного все заведения в центре уже открыли. Людей здесь скопилось видимо‑невидимо и пришлось проявить изрядную настойчивость, чтобы подобраться к заветной «Мышеловке». Центральную дверь плотно оккупировали страждущие, но я воспользовался особым входом. Прежде чем войти, задержался на пороге, под завистливыми взглядами оставшихся снаружи, и прикрыв глаза от солнца, попытался рассмотреть, чей же это дракон завис в небе. Однако дракон находился слишком далеко, так что узнать его не удалось.
«Мышеловка» теоретически считалась заведением для избранных, и пускали сюда далеко не всех, но значок на рукаве давал мне (и не только мне), право беспрепятственного прохода. Однако практически всем было известно, что обладателей значков здесь толчется значительно больше, чем обладателей драконов. Это принималось, как данность и возмущения ни у кого не вызывало. Настоящие Птенцы сюда заглядывали не слишком часто, и если бы хозяин рассчитывал только на них, он бы давно прогорел. С другой стороны репутация сыграла свою роль, и если где Птенцы и появлялись чаще всего, то именно здесь.
Я остановился, вдыхая пряный и тяжелый воздух и пытаясь в колыхающейся под музыку смеси человеческих тел, дыма и неровного света рассмотреть хоть что‑нибудь. Людей собралось пока не особенно много, но они двигались непрерывно, создавая иллюзию монолитной непроницаемой массы. Разноцветная дымка нежно обвивала тела, прятала лица и фигуры, рвалась кисеей, стелилась под ногами.
У дальней стены, раскрашенной светящимися красками, приподнялась тоненькая фигурка, призывно махнувшая мне рукой, и я, как ледокол, врезался в океан танцующих, стремясь добраться до противоположного берега по максимально короткой траектории. Плечом пробивая себе путь, я старался прикрыть защищающей ладонью букетик. И мне это удалось.
Темноволосая девушка взглянула на мерцающие в полутьме цветы как‑то странно.
– О… Спасибо, – она погладила пальцами пушистые колокольчики, коснулась губами. – Спасибо…
Звали девушку Янна.

Чужое веселье, резкие голоса, танец теней оплывали где‑то за гранью восприятия, как оплывает и беззвучно стекает воск вокруг огонька свечи. А огонек трепещет, беспокойно дрожит, слепит и обжигает, если прикоснуться; рождает зыбкие обманные тени, тревожит, напоминая… Как угнездившаяся в сознании боль. Как отрава, проникшая в кровь. И так и не законченная мелодия незримо подхватывает и невесомо кружит исковерканные крылья деревянной птицы, обращая в живого, сильного, вновь стремящегося вверх дракона…
– Ты слышишь? – голос Янны заставил меня встрепенуться. – Ты меня хотя бы слушаешь?
– Что? Конечно…
– О чем ты думаешь? – устало спросила девушка, заглядывая в глаза. – Впрочем, что это я… Итак, ясно… Ты и твой дракон… Всегда дракон!
– Янна…
– Не могу больше, – едва слышно отозвалась она, опуская взгляд к нервно подрагивающим, переплетенным пальцам. – Вы – нелюди. Вы помешаны на своих драконах. Вы обвенчаны с ними. Вы спите с ними, и даже во сне видите только их. Они владеют вами, и только сумасшедшая осмелится встать между всадником и его крылатым чудищем…
Янна умолкла, покусывая губы. Рваный свет бросал на ее бледное напряженное лицо резкие тени, делавшие ее старше и прекраснее. Такой она будет лет через пять, когда хрупкость восемнадцатилетней осыплется первоцветом, сменившись зрелостью восхитительной женщины…
– Ну, что ты молчишь? – спросила она, не поднимая глаз. – Ждешь разрешения своего страшилища?..
Я неопределенно повел плечами. Спорить мне не хотелось, оправдываться тем более. Я понимал, чего ожидает от меня Янна, но упорно молчал, рассматривая столешницу, покрытую радужными узорами.
– Ты не можешь изменить дракону даже со мной?.. – голос ее звучал едва слышно, но шквалу музыки не удалось заглушить недоумевающей горечи вопроса.
Она ждала ответа, но так и не дождавшись резко встала, развернулась и ушла. Я, не оглядываясь, ощущал, что Янна до самого последнего момента надеялась, что я окликну ее, позову, верну. И знала, что этого не произойдет.
«Я не в силах изменить дракону, даже ради тебя, потому что в таком случае, я изменю себе…» – жгли несказанные и ненужные слова. Я, не отрываясь, глядел на букетик забытых на столе колокольчиков. Светящиеся цветы меркли, гасли, ссыхались, пока не рассыпались горсткой серого праха. Сердце ныло томительно и зло.
Дракон молчал с презрительным самодовольным сочувствием. Он снова победил.
Музыка нахлынула, обняла, поволокла живой, теплой волной. Не хотелось рассуждать, беспокоиться или злиться. Только слушать, прикрыв глаза.
Напиться, что ли?
– Привет! – на плечи опустились легкие руки. – Как я рада тебя видеть!..
– Мы расстались только утром, – отозвался я, снизу вверх глянув в сияющее лицо взбудораженной Джеанны. – Неужели соскучилась?
– Ты почему один, а где… – Взгляд зеленых глаз упал на почерневшие цветы. – А… Ясно… Тогда пойдем, – требовательно позвала она, хватая меня за руку. – Нечего тебе здесь киснуть…
– Джеанна, я не…
Но она уже вытащила меня из‑за стола и поволокла куда‑то, напористо, как муравей и столь же бесцеремонно. Люди послушно расступались перед ней, глядя вслед, кто с восхищением, а кто и с завистью. Джеанна, безусловно, стоила того, чтобы любоваться ею: стремительная, грациозная, опасная, как змея, она обладала змеиным же чарующим взглядом пронзительно‑зеленых глаз. Злые языки утверждали, что сердце у нее тоже змеиное, или в лучшем случае стальное, о чем говорила серебристая пластинка, нашитая слева на груди каждого костюма девушки. Но кто станет слушать досужую болтовню?
Меня тоже рассматривали с любопытством. Гостем в «Мышеловке» я был нечастым, но меня узнавали. Птенцы все до единого привлекали внимание, что уж говорить о длинном парне со слишком смуглой для северян кожей и слишком светлыми для южан глазами, тем более, что имя этого парня стоит вторым в списке Гнезда…
В углу, куда приволокла меня Джеанна, собралась большая компания. Наше появление приветствовали буйным и искренним весельем. Пока я, заметивший несколько знакомых лиц, здоровался, доброхоты с непрошеным энтузиазмом организовали импровизированное действо. Джеанна и я обернуться не успели, как уже вся «Мышеловка» требовала представления. Местные, заметно уставшие музыканты, активно присоединились к остальным, радуясь передышке.
Джеанна, вопреки своей обычной манере, не стала отнекиваться и кокетничать, а просто вспрыгнула на сцену. Я замешкался, не слишком обрадованный поворотом событий, но потом, махнув безразлично рукой, двинулся вслед за девушкой. Выбрав один из протянутых музыкантами инструментов, я устроился на стуле за спиной Джеанны. Я не особенно любил подобные концерты, но сейчас привычное занятие несло облегчение и защищало от необходимости общаться с другими, натянуто улыбаться и отвечать на бестолковые вопросы.
Джеанна оглянулась на мгновение, обменявшись со мной взглядом. Зеленые глаза сняли. Пляшущие, живые огни рампы очертили ее изящную фигурку ослепительно пылающим контуром, украсили растрепанные светлые волосы золотыми искрами, поселили теплого светлячка в холодную серебряную пластинку на груди.
Я опустил взгляд. Мне не хотелось видеть, как легкий силуэт накрывает темная, зыбкая тень, излучающая мощь и власть. Драконы проснулись и прислушивались. Драконы ждали и предвкушали.
Пальцы тронули струны легко, уверенно…
…Темнота вспухала, заливала вселенную, но временами расползалась клочьями, растекалась, таяла, сменяясь кратковременными вспышками яркого света. Свет выхватывал то зал, полный бледных лиц, не спускающих глаз со сцены, то слегка озадаченный взгляд Джеанны, то плеск огня в чашах‑рампах вокруг, то колыхание декоративных блестящих фонарей вверху… Потом все смазывалось, становилось радужной кляксой на поверхности жирной черноты… И снова лица, лица, лица, околдованные, завороженные звуком и ритмом, забывшие обо всем на свете…
Увлечь, увести за собой, покорить своим умением – вот чего требует драконья кровь. Она алчна. Она не способна насыщать саму себя. Ей жизненно необходимо признание, восхищение или даже ненависть, но только не безразличие. Дракон жаждет власти над самим собой, над своим владельцем, над всем миром, Дракон не белая мышка в клетке, не тайная страстишка, стыдливо укрытая от посторонних; его нельзя лелеять тайком, он хочет свободы и власти и, если его не погубят, он непременно добьется воплощения своего неотъемлемого права.
Чужие взгляды, как крюки зацепили и держат намертво.
«…давай еще! Веселее! Захватистее!.. Жги, музыкант!.. Еще, еще, еще!..»
И уже неясно, кто кого ведет. Я – их или они – меня. Волокут за собой, как на аркане, своей неуемной и беспощадной жаждой. Заставляя подыгрывать безумным пляскам. Рвать по живому мелодии, чтобы создать феерических и сиюминутных паяцев, для развлечения и увеселения потных, раскрасневшихся, оскаленных… Которым бы попроще и повеселее.
Бьется протестующе разгневанный дракон…
Душная злая тьма растеклась боязливо, отступила под напором взгляда серьезных, задумчивых сине‑сиреневых глаз незнакомки. Полуоглушенный усталостью и несколькими стаканами жгучей дряни, подсунутой кем‑то невидимым, я с трудом встряхнулся, попытавшись сфокусировать внимание. Реальность плыла и ускользала. Призрачные люди, смутные тени, неверные огни… Незнакомка стояла совсем близко от сцены, словно не замечая толчеи. С небрежным рассеянным высокомерием стряхивала с плеча чужие потные руки. Одним холодным взглядом отпугивала слишком настойчивых. И снова смотрела на сцену. К этому моменту, она кажется была единственной, кто действительно слушал мою игру. И легкое презрение, сквозившее в ее странных глазах заставило меня наконец остановиться. Это следовало сделать еще часа два назад, когда ушла Джеанна, озадаченно и обеспокоено заглянувшая мне в лицо. Но я был уже слишком пьян, чтобы замечать подобные мелочи и слушать голос разума. К тому же разгоряченная публика требовала еще и еще…
Я махнул рукой остальным музыкантам, поддержавшим меня после ухода Джеанны, и с трудом удерживая равновесие, спрыгнул со сцены. Слушатели протестующе взвыли, но я только машинально улыбался, выискивая среди них задумчивую незнакомку. Кажется, вон там мелькнул ее светлый плащ…

Холодный свежий воздух обжег глотку, хлынул в легкие, изгоняя дым, ароматы духов и потных тел. После резкой чересполосицы света‑тени «Мышеловки» царящий на улицах города сумрак ласкал взгляд мягким бархатом. Даже многочисленные в центре фонари не царапали глаза, а дружелюбно подмигивали, полускрытые матовыми плафонами.
Наступившая ночь подстегнула горожан, и улицы оживленно кипели, несмотря на промозглость и вновь нахмурившееся небо, обещавшее очередной дождь. Я мгновенно потерял незнакомку и теперь растерянно озирался, пытаясь угадать направление. В глазах у меня двоилось и количество возможных вариантов пугающе увеличилось.
Поток людей увлек за собой, закрутил в водоворотах, потащил куда‑то. Со всех сторон доносилась музыка, пение, громкие голоса. Светились только верхние окна домов, а нижние были предусмотрительно прикрыты ставнями. Магазины и лавки уже закрылись, но зато гостеприимно распахнулись двери забегаловок и пивных. Городская стража извлекала из недр одного из таких заведений орущего и бьющегося аборигена. Абориген ловко сопротивлялся. Потребовалось совместное усилие стражников и вышибал бара, чтобы оторвать его от косяка. Зеваки наслаждались зрелищем и давали ценные советы потным и красным от трудов и раздражения главным участникам действа.
Что‑то светлое мелькнуло справа, свернув под арку между домами, и я забарахтался, выбираясь из толпы и устремляясь следом. Арка вывела на соседнюю улицу, где было чуть темнее, но так же шумно и людно. Отыскать в море единственную серебристую рыбку было немыслимо. Я разочарованно поплелся по тротуару, изредка налетая на добродушных и не очень горожан и стараясь не особенно петлять. Дома вокруг взметнулись на немыслимую высоту и сомкнулись над головой куполом. Огни факелов переливались и плыли. Люди и нелюди скалились улыбками и гримасами. Новые и новые арки, подворотни, проулки заглатывали меня жадными зевами, и вскоре я окончательно потерял и без того смутное представление о своем местонахождении. Я уже никого не искал, а просто брел, надеясь не упасть. Возбуждение схлынуло, оставив обнаженными острые осколки разочарования…
Десятка три призрачных зеленоватых огней закружили меня хороводом.
«Они несут смуту и беспокойство… Смерть им!» – пронзил ватную тишину зловещий голос.
«Они злы, безжалостны и коварны… Смерть им!» – вторил ему другой.
«Они чужие и опасные. Им нет места среди нас… Смерть…» – вопил третий.
Круговерть странных, невероятных фигур со звериными и птичьими головами повела меня. Я никак не мог понять, не снятся ли мне эти недобрые существа с мрачно пылающими глазами в провалах глазниц. Все они что‑то непрерывно твердили, шептали, напевали – немелодично и неритмично, зато с воодушевлением. Они все время двигались, и трепещущие огни факелов пятнали их угольными мазками теней. Они не причиняли вреда, наоборот спешно расступались передо мной, но немедленно смыкались за спиной и словно направляли, настойчиво подталкивая к центральному костру. И я, недоумевая, приблизился, рассматривая огонь, в котором горело что‑то смутно знакомое, уже потерявшее четкие очертания, но все еще узнаваемое…
«Дракон!» – подсказал внутренний голос. – «Это горит дракон…»
Деревянная игрушка, какие продают в магазинах для детей. Стилизованное изображение легендарной твари, имеющее с настоящим драконом лишь условное сходство. Но игрушка была завернута в настоящую и оттого плохо сгорающую куртку всадника. Металлический значок на рукаве почернел от копоти.
Я в смятении обернулся, но ни одной звероголовой фигуры рядом уже не было. Я остался в одиночестве, в захламленном дворе какого‑то старого дома, наедине с умирающим огнем…

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Издалека город на фоне призрачно‑серебристого неба казался изумительной сложности чеканкой на старой гравюре. Едва угадывались изящные абрисы башен и плавные закругления куполов, зубчатые линии крыш и росчерки высоких арок… Все словно бы только намечено легкими взмахами резца мастера, слегка вытравлено кислотой или почти стерто от времени. Медленный, редкий дождик размывал четкие грани, смешивал тени, растворял краски…
Только металлически отблескивающая игла Гнезда казалась яркой, отполированной, натертой до зеркального сияния, выпадающая из общей акварельной неопределенности деталь, а может, ось, некоторой все держится…
«И почему здесь всегда так сыро? – вяло размышлял Робьяр, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой скамье повозки, – Или мне везет заставать город в такой неприглядной размытости?.. Или дело не в дожде?»
Возница посмотрел на одинокого пассажира, прокашлялся деликатно.
Сейчас заговорит, – с легким неудовольствием догадался Робьяр.
– Осень в этом году больно сырая выдалась, – словно прочитав мысли Робьяра, произнес важно возница, слегка развернувшись и скосив на сидящего позади пассажира темный, упрятанный под навес всклокоченной брови, блестящий глаз.
– М‑да… – неопределенно отозвался Робьяр.
– Помнится, в прошлом‑то годе осень потеплее была, когда вы к нам наведывались.
Робьяр удивился.
– Простите?
– Вы же сыщик из столицы, верно? – пояснил довольно возница. – У меня память, как глина – все отпечатывается, да застывает намертво. Всех, кого возил, помню. Вот в прошлом‑то году, почти в эту пору вас возил с той же станции. Мне потом сказали, что вы знаменитый сыщик. Хотите словить у нас того сумасшедшего, что на людей охотился. И вроде как поймали?
– М‑да… – снова неопределенно отозвался Робьяр, мимолетно морщась.
– А сейчас небось вас второго безумца вызвали ловить?
– Разве у вас в городе второй завелся?
– А как же, – авторитетно отозвался возница. – Ну, во‑первых, про это все знают. А во‑вторых, вас бы не стали вызывать, если бы мелочь какая, верно?
– Может, я просто в гости к друзьям, – предположил Робьяр.
– Как же так? – с простодушным недоумением произнес возница, поворачивая к пассажиру огорченную физиономию. – Уж простите, господин… Тут такие мерзости творятся, а вы просто в гости?
– Ну, во‑первых, – подражая собеседнику, проворчал Робьяр, – я тоже имею право на отдых, во‑вторых, для борьбы с мерзостями у вас есть собственные стражи порядка, а в‑третьих, у вас же Гнездо под боком! Вот к ним бы и обращались.
– Гнездо! – с непонятной, но отнюдь не содержащей традиционного благоговения, интонацией отозвался возница. – Как же… Гнездо. Знаем мы, что в этом Гнезде… – Он снова искоса взглянул на пассажира и полюбопытствовал: – А верно люди говорят, что у вас вроде как нюх небывалый на преступников? На особенных преступников?
– Я обычный следователь, который ловит обычных преступников, – тяготясь разговором, отозвался Робьяр, надеясь отбить интерес у собеседника. Никогда он не умел осаживать других людей, будь то прислуга или коллеги по работе. Невежливо казалось.
Надо было все‑таки дождаться людей от городского Главы. Но Робьяру хотелось подольше не видеть кислые до оскомины лица бывших коллег, которые только и будут ждать, пока он удовлетворенно скажет: «Но ведь я вас предупреждал!»
Только ничего подобного Робьяр никому не станет говорить. Никакого удовлетворения от того, что нужно заново погружаться в мерзостное безнадежное болото, он не испытывает. Лучше бы он ошибся и все давно бы закончилось. И те кто умнее, понимали его правоту еще в прошлом году, а глупцы, все равно ничего не осознают. К тому же Робьяру хотелось самостоятельно и в одиночестве побродить по знакомым улицам, присматриваясь и «принюхиваясь».
– Простите, господин следователь, хотелось бы спросить, если позволите… – снова решился вступить в беседу возница, наклонившись в сторону пассажира и явно не интересуясь, куда правит.
– Спрашивайте, – нервно разрешил Робьяр, надеясь, что благовоспитанность лошадей простит небрежность возницы. А то дорога, знаете ли, мокрая, а кюветы – глубокие…
– А это верно, что вы слывете охотником?
– Я не люблю охоту, – угрюмо ответил Робьяр. – Зверей жалко.
– За что же вас зовут «охотником за драконами»? Я в газете читал…
– Не знаю. Разве в газете об этом не рассказывали?
– Я‑то уж подумал, что верно вы за темным драконом прибыли охотиться.
– За каким еще темным драконом? – Робьяр прищурился, устремив взгляд в затылок спешно отвернувшегося возницы. – Вы что‑то слышали?
– Ну, болтают люди всякое. Вроде как завелся у нас дракой, что людей жрет, – передернув плечами и понизив голос, пояснил собеседник. – Я бы не стал таким байкам верить. Драконы с всадниками они хоть и себе на уме, но вроде как простых людей не обижали. Но раз вы в город прибыли, то… – Он многозначительно притих, выжидая.
Серебряная игла Гнезда словно пришпилила взор Робьяра, то и дело возвращая к себе. Засунув мерзнущие руки в карманы пальто, а подбородок упрятав в плотно намотанный на шею шарф, Робьяр нахохлился на сидении, как больная птица.
«Драконы, – с отвращением думал он. – Кругом драконы… Все только и говорят о драконах. И никто не говорит о людях…» – Мельком, краем глаза он приметил какое‑то затемнение над городом. Взглянул тревожно, угадывая тающий темный силуэт крылатого исполина, распростершего крылья над крышами…
Тьфу, это просто низкие дождевые тучи. И ничего больше.

Второй день Листохода.

– Не может быть! – донеслись с небес громовые раскаты чужого голоса, породившие болезненное эхо в хрупком сосуде полном тяжести и гудения, в который превратилась моя голова. – Живой Птенец!.. – обладатель голоса подумал и поправился: – Полуживой… – снова подумал и добавил с большим сомнением: – Или дохлый… Посмотри, Колючка, а?
Поскольку я не мог с точностью утверждать, какое из вышеперечисленных состояний наиболее соответствует действительности, то решил рискнуть и открыть глаза, справедливо рассудив, что хуже не будет просто потому, что хуже некуда. Веки поднялись с отчетливым скрипом. Я узрел барсучью морду прямо над собой и испытал непреодолимое желание снова зажмуриться. Барсук, впрочем, рассматривал меня вполне дружелюбными темными глазками и шевелил усами, принюхиваясь. А потом исчез из поля зрения, сменившись великаном, заслоняющим тусклое предрассветное небо.
– Привет, – сказал великан уже знакомым голосом. – Как оно? Ничего?
Я задумался. Лежать было очень неудобно, жестко и зябко. С усилием оторвав свинцовый затылок от неровной поверхности, на которой тот покоился, я чудом извернулся, пытаясь удержать равновесие и проводил рассеянным взглядом мелких тварей, бросившихся врассыпную. Надо полагать вся эта мелочь ночевала в моих теплых карманах и теперь спешила прочь, чтобы не платить за постой. Твердая поверхность, служившая мне постелью, оказалась каменной, мшистой от старости плитой, и на ее раскрошившейся местами поверхности я поражение разобрал буквы и цифры, сложившиеся в слова и даты.
– Что это? – шепотом спросил я сам себя, но ответ получил из уст говорливого великана, который на самом деле был вовсе не таким огромным, как померещилось спросонья.
– Могильная плита.
Я моргнул, машинально смахнул ладонью с поверхности плиты ворох сухих, почти прозрачных листьев, комья влажной земли, рассыпанные спички, зачем‑то безуспешно пытаясь прочесть надпись. Потом ошалело огляделся, изучая тронутые осенним янтарем деревья, темные развалины чуть в стороне и еще несколько полуразрушенных каменных плит вокруг.
– Где это я? – хрипло осведомился я.
– А ты не глуп, часом? – Непрошеный собеседник издал смешок. – Под тобой и рядом с тобой могилы, попробуй догадаться, что за место?
Я, наконец, взглянул на болтливого незнакомца повнимательнее. Человек тоже изучал меня с откровенным любопытством и, кажется, с сочувственным пониманием. На первый и на второй взгляд этот человек выглядел бродягой – грязная хламида с корявыми заплатами, всклокоченные волосы, худое, плохо выбритое лицо со впалыми щеками, в руках старая заштопанная сумка с веревочными лямками. Однако на третий взгляд вся эта нищенская атрибутика казалась уже несколько нарочитой. Даже совсем пропащий бедолага не станет нашивать на старое пальто такие яркие заплаты. Поэтому я не стал спешить с выводами.
– Откуда ты вывалился. Птенец? – полюбопытствовал мирно незнакомец. – Упал со спины пролетающего дракона?
– Что‑то вроде, – отозвался я, схватился руками за разваливающуюся на части голову и спросил невнятно: – У вас не найдется стакана воды?
– Не вода тебе нужна, – усмехнулся проницательно незнакомец. – Пойдем, тут недалеко… Колючка, оставь! – последняя реплика относилась к барсуку, с сосредоточенным видом обнюхивавшему скрученную ужасом ушастую тварь неподалеку. Барсук со странным именем подчинился приказу с явным разочарованием и затрусил, слегка косолапя, за человеком в хламиде. Ушастик ликующе бросился прочь.
Я скорбно вздохнул и поплелся за доброхотом.
– Как тебя зовут, Птенец? – спросил незнакомец, оглядываясь.
– Уж точно не Птенцом… – проворчал негромко я и представился, вынудив человека в хламиде внезапно остановиться, развернуться ко мне всем телом и уставиться с невежливым любопытством.
– Правда, что ли? – переспросил незнакомец, а барсук у его ног уселся столбиков, воззрившись на меня без особого одобрения. – Тот самый Музыкант Кир, по прозвищу…
– Сами вы… – буркнул я, огибая застывшую на пути парочку по дуге.
– Каким же ветром занесло столь известную личность в наши кущи?
– Хотел бы и я это знать, – я тоскливо огляделся.
Судя по всему, нелегкая привела меня ночью к Старому Упокоищу или, проще говоря, к брошенному кладбищу. С тех пор, как разрушили Святилище, людей здесь больше не хоронили. Поговаривали, что места стали неспокойными, покойники не лежат, как положено, норовя побродить окрест, а поскольку бесцельно бродить и пугать честных тружеников почтенным горожанам не пристало, кладбище закрыли.
Все бы ничего, но Старое Упокоище располагалось довольно далеко за Городом и я, несмотря на все усилия, не мог вспомнить, как здесь очутился.
– А мы тебя еще ночью углядели, – болтал между тем незнакомец, вышагивая рядом. – Да только приняли за привидение… Ну, разве могло нам прийти в голову, что на могиле глубокоуважаемого Пебло Качальника прикорнул настоящий Птенец, тем более из…
– А вы сами‑то кто? – спросил я, чувствуя, как от непрерывной болтовни трещит голова.
– Вевур, – представился охотно собеседник. – Смотрители и сторожа мы здешние.
– Мы?
– Я и Колючка, – он кивнул на флегматичного барсука, семенящего поблизости.
– Разве на Упокоище есть смотрители? Я думал оно брошено…
– Официально – само собой, но ведь как получается? – Вевур заметно оживился. – У всех здесь лежат родственники, то прадеды, то прапрабабки. Не всякий рвется забыть свои корни. Вот и приходят иногда сюда. Им приятно видеть, что за их родичами присматривают, заботятся, а там смотришь, в благодарность и деньжат подкинут… А нам с Колючкой много ли надо?
Развалины Святилища и могилы остались, между тем, позади и узкая, засыпанная еще прошлогодними коричневыми, влажно пружинящими по ногами листьями, дорожка свернула в рощицу, окружавшую кладбище. Рощица встретила нас стылой прохладой и утренней птичьей многоголосицей. Справа, под склоненными ветвями старого дерева, высилось покосившееся каменное сооружение, которое больше всего хотелось обозвать склепом.
– Вот, – с гордостью махнув рукой на «склеп», Вевур сообщил внушительно: – Мое жилище!
Все пришедшие в раскалывающуюся голову комментарии я решил держать при себе. На всякий случай. А, переступив порог странного жилища, остановился ошеломленный, огляделся и полюбопытствовал:
– И что, все это вы приобрели от щедрот признательных родственников покойных?
Вевур довольно засмеялся, явно польщенный произведенным впечатлением. Под крышей дома он как‑то неуловимо, но отчетливо преобразился, словно сбросил маску слегка расхлябанного, болтливого бродяги. Костюм его остался прежним, как и трехдневная щетина на ввалившихся щеках, и ухмылка от уха до уха, но теперь маскарадность внешнего облика просто бросалась в глаза. Он даже помолодел заметно. Теперь лично я бы не дал ему и тридцати лет.
Разваливающийся снаружи склеп внутри оказался вовсе даже и не чьим‑то последним приютом, бессовестно экспроприированным Вевуром, а прекрасным жилищем, обставленным с отменным вкусом и чувством меры. Добротная мебель, резные деревянные панели, прикрывающие холодный камень, многочисленные книги на полках и в нишах, даже скрещенная пара старинных мечей на подставке. Единственное, что несколько портило общее впечатление – это немыслимое количество пустых бутылок, выставленных нестройными рядами вдоль стен. Бутылки были старыми, покрытыми пылью и паутиной и новыми, чисто блестящими. Они были разных форм, размеров и расцветок, с литыми печатями и в соломенной оплетке, квадратные и узкогорлые. Пожалуй, единственное, что их объединяло так то, что раньше они содержали отнюдь не дешевое вино.
Хозяин, гостеприимно пригласив меня внутрь, скрылся в соседней комнате. Барсук привычно прыгнул в одно из кресел и принялся деловито вычищать шкурку. Я потянулся, было, машинально его погладить, но зверек встретил поползновение столь активным неодобрением, что я поспешил отдернуть руку. Однако, слегка задев пушистый мех зверя, я выяснил происхождение его странного имени – в густой шерсти прятались длинные, острые, гибкие иглы. И уж если присмотреться внимательно, этот зверь был барсуком ничуть не больше, чем его хозяин – нищим сторожем кладбища!..
– Прошу, – вернувшийся хозяин протянул мне высокий граненый стакан.
– Это не вода, – с подозрением сказал я, изучая изумрудного оттенка жидкость.
– Это универсальное средство от похмелья, – пояснил Вевур, улыбаясь. – Ты, наверное, уже понял, что в данном вопросе я большой специалист. – Он кивнул в сторону бутылочных отрядов. – Выпей, должно помочь, если, конечно, в твоих жилах не течет ни капли троллиной крови, иначе это снадобье тебя убьет в четверть минуты…
– Гм, – сомнением отозвался я, наблюдая, как булькает и пенится жидкость. За чистоту своей крови я отвечать не мог, ибо был лесным найденышем. Но с другой стороны голову ломило так, что быстрая смерть выглядела не столь уж плохим решением проблемы. Поэтому я сделал глоток. В глазах слегка потемнело, но после сознание прояснилось, череп перестал трещать, а мерзкий привкус во рту сменялся терпимо‑отвратительным. Я вздохнул, чувствуя, что поживу еще немного.
– В Гнезде поменяли порядки? – спросил Вевур, с благожелательным интересом наблюдая за моими мучениями. – Или у Птенца были серьезные основания наглотаться забродившего нектара?.. Девушка? – с неожиданной прозорливостью предположил он.
Я только мотнул головой. Вчерашний день и вечер сливались в единый спрессованный, издающий неприятные миазмы ком, ковырять который не хотелось.
– Девушек много, – сообщил Вевур, не столько нравоучительно, сколько задумчиво. – Девушки приходят и уходят. А дракон у тебя один.
– Она тоже… одна, – сумрачно отозвался я, заглядывая а опустевший стакан.
– Девушки прощают и возвращаются. Драконы – никогда.
Я повел плечами, Меньше всего мне сейчас хотелось выслушивать назидательные сентенции. И без того тошно. Хорошо хоть голова, убаюканная изумрудным зельем, блаженно притихла. Я поставил стакан, намереваясь поблагодарить хозяина за оказанную помощь и попрощаться. Путь до Гнезда неблизкий, а еще предстояло объясняться с наставниками по поводу ночного отсутствия и не мешало бы выдумать что‑нибудь по этому поводу… Мой мрачный взгляд рассеянно скользнул по комнате, книжным полкам, мечам и вдруг сам собой задержался на одной из стен, где висел небольшой рисунок, выполненный пастелью: молодая женщина, полуобернувшись, улыбалась зрителю. Но не женщина, в лице которой не было ничего необычного за исключением, пожалуй, слишком высоких скул, привлекла мое внимание, а сам рисунок. Я никогда не считал себя большим ценителем живописи, но в данном случае я почуял знакомое до боли присутствие.
– Это ваша работа? – спросил я, не оглядываясь.
– Моя, – спокойно признался Вевур.
– У вас тоже был дракон, – пораженный действительно неожиданной догадкой выдохнул я, ни мгновения не колеблясь в выборе правильного времени.
– Был, – так же негромко и лаконично подтвердил Вевур.
– Что с ним случилось?
– Хотелось бы думать, что он спит, но если не врать себе – полагаю, он давно мертв, – Вевур подошел к одной из полок, небрежно дернул ее за кран, заставив отойти в сторону на невидимых шарнирах, покопался в спрятанной за полкой нише и выудил очередную пыльную бутылку, на этот раз полную. Привычно отбив о край каменного выступа на стене запечатанное горлышко, Вевур плеснул багряную жидкость в один из пустых стаканов, стоявших здесь же, среди книг и хлебнул благородное вино равнодушно, как деревенское пиво. Колючка глазел на хозяина с нескрываемым неодобрением.
– Я продал его, – наконец сказал Вевур, покачивая остаток вина в стакане.
– За хорошую цену? – невольно заинтересовался я.
– Мне так казалось, – Вевур улыбнулся. – Впрочем, и теперь так кажется. Это была хорошая сделка… – Он окинул задумчивым взглядом рисунок и хмыкнул: – А ведь и товар был неплох?..
Я согласился. Поскольку бывший художник явно больше не собирался ничего говорить, я предпринял вторую попытку откланяться и уйти и снова не успел. Снаружи донеслось грохотание, скрежет, немелодичный звон и чей‑то заметно дребезжащий голос смачно выругался и завопил на всю округу:
– Вевур, паучье ты отродье, где тебя носит?!
– Ух, ты… – сказал Вевур, спешно убирая ополовиненную бутылку подальше и снова неуловимо меняясь.
Еще секунду назад передо мной стоял спокойный, уверенный в себе человек, с умными серьезными глазами и вот он исчез бесследно, растворившись в личности с суетливыми движениями, заискивающим взглядом и неудержимой болтливостью. Ссутулившись и скривив подобающую, по его мнению, гримасу, Вевур подмигнул мне и стремительно выскочил наружу:
– Прошу покорнейше простить, – скороговоркой воскликнул он. – Забыл. Виноват. Клянусь, из головы вылетело! Сейчас все сделаю!
– Нажрался, небось, – проворчал дребезжащий голос сердито. – С самого утра!
– Как вы можете так клеветать на меня, – скорбно отозвался Вевур. – Вам ли не знать, что с утра я пью только в хорошей компании?!
– Для тебя и Колючка – компания… Да, держи же! – Что‑то с душераздирающим трезвоном посыпалось на землю, сопровождаемое свирепыми и замысловатыми проклятиями.
Я заинтриговано высунулся за дверь и застал удивительную сцену: Вевур и незнакомый мелкий старичок сварливого вида копошились возле груды металлического лома. Старичок яростно ругался, пытаясь стряхнуть железки с себя, а Вевур легкомысленно потешался, помогая ему. Колючка бродил в безопасном отдалении, брезгливо принюхиваясь.
Я отодвинул одну из длинных, блестящих трубок, которые все время цеплялись за одежду старичка, мешая ему подняться на ноги и тот, наконец, сумел встать. Однако, вместо благодарности, он измерил меня гневным взглядом и осведомился, обращаясь к Вевуру:
– Этот, что ли, твоя хорошая компания?
– А чем плох? – улыбнулся Вевур, выпутываясь из тускло сверкающей сетки, которой были оплетены некоторые железки. – Гордость Гнезда! Талантливейший представитель нового поколения…
Старичок только махнул рукой безнадежно и спросил у меня:
– Где ваш дракон, юноша? Его не затруднит дотащить весь этот хлам вон до тех развалин?
– Не думаю, что ему понравится перспектива стать вьючным животным, – осторожно отозвался я, изумленный таким оборотом.
– Я разве спрашивал о пристрастиях вашего монстра? – брюзгливо проворчал старичок. – Чего вы глазеете? Помогите тогда сами, если помощь пожилому ученому не оскорбит ваши деликатные руки!
И пожилой ученый принялся споро собирать разбросанный лом, нагружая им перевернутую тележку, распихивая в большие плетеные корзинки и увязывая остатки огрызками веревок. Вевур только довольно скалился, делая вид, что изо всех сил помогает, но когда все было готово, честно подхватил одну из вязанок и корзину и потащил их вслед за старичком с тележкой. Я пожал плечами, подобрал оставшуюся вязанку, пару длинных трубок и поплелся за ними. Колючка налегке замыкал шествие.
Железки оказались чрезвычайно тяжелыми и негабаритными. Они цеплялись за все вокруг, норовили выскользнуть из вязанки и упасть прямо на ногу. Когда я, наконец, добрался до развалин Святилища, то взмок и разозлился. Но улыбающаяся физиономия поджидавшего перед входом Вевура начисто отбило всякое желание ругаться, поэтому я просто сбросил свою ношу на остатки каменных ступенек и облегченно вздохнул.
– Спасибо за помощь, – сказал Вевур. – А то мне пришлось бы лишний раз бегать за этим добром…
– Кто он такой? – полюбопытствовал я, прислушиваясь к грохоту внутри развалин. Время о времени оттуда вихрем выносились летучие мыши.
– Хорош характерец, а? – Вевур засмеялся. – Нужно просто не обращать внимания. На самом деле он еще хуже, чем кажется. Но зато исследователь великолепный, другого такого во всем мире не сыщешь. За то и ценю.
– И терпите подобное обращение?
– Нам ли, нищим сторожам, привередничать? – Вевур прищурился лукаво, но потом вздохнул почти серьезно: – Характер у него неважный, это верно. Потому и помощников ему найти трудно. А его работа стоит того, чтобы ее сделали… Вдобавок, однажды он оказал мне неоценимую услугу.
– А чем он занимается?
– Как и большинство уважающих себя ученых нашего мира он изучает Стену Мрака, – важно ответил Вевур, покосившись в глубины развалин Святилища, где воцарилась внезапная подозрительная тишина.
– При помощи этого? – я с сомнением посмотрел на груду металлических обломков при входе.
Вевур не успел ответить, потому что появился сам ученый, одарил нас раздраженным взглядом и обратился ко мне:
– Скажите, Птенец, вас не затруднит оказать мне еще одну услугу? Мне до крайности необходимо перевезти кое‑какое оборудование из старого музея. Возможно, ваш дракон окажет любезность…
Я молча развернулся и зашагал прочь.

Встающее солнце раскрасило небеса прозрачной акварелью. Ночной ветер согнал облака с небосвода на землю, и они окутали невесомым туманным шлейфом подножия деревьев, поверхность декоративного пруда, обломки каменных плит. Какие‑то мелкие твари разбегались врассыпную при моем появлении, прятались за могилами и глазели оттуда с неистребимым пугливым любопытством. Пару раз я замечал темную шкурку Колючки, тихонько крадущегося следом. Впрочем, может быть, псевдобарсук просто охотился в параллельном направлении.
Иногда я ловил краем глаза движение медлительных, зыбких теней между склепами. То ли от деревьев, то ли еще от чего… Не хотелось вглядываться.
Полуразрушенные столбы, отмечающие границы Упокоища, я миновал с изрядной долей облегчения. Я не опасался призраков или дурной славы старинного погоста, но не зря же даже надменные и бесстрашные драконы явно избегали посещения местных достопримечательностей, невнятно мотивируя это нежеланием вспоминать былые неприятные события. Разумные и ехидные наблюдатели выдвигали более правдоподобную версию о том, что высокомерные создания просто пытаются навсегда выбросить из памяти скорбный для них исторический эпизод, когда маленькие жалкие людишки почти свели на нет гордое племя драконов. Основная часть тех безумцев и была захоронена здесь.
Все время пребывания на Упокоище я чувствовал молчаливое присутствие своего дракона. Дракон был рядом, но не подавал признаков жизни, одаривая своего владельца холодным, равнодушным безучастием. Мне меньше всего сейчас хотелось выяснять отношения с ним, поэтому я лишь горестно взглянул в сторону безнадежно далекой серебристой иглы Гнезда, украшавшей светлеющий горизонт, и зашагал по дороге в сторону Города.
Впрочем, пешком мне пришлось идти совсем недолго. Вскоре меня догнала волна скрипов, голосов, лошадиного фырканья и стука копыт, сопровождавших появление небольшого крестьянского обоза. Обозники без лишних вопросов подобрали одинокого путника, и я с относительным комфортом устроился на предпоследней телеге, куда, улыбаясь, поманила молодая темноглазая женщина с сонным ребенком на коленях. Ее спутники – два крепкотелых мужика, сидевшие на облучке, лишь рассеянно покосились на нового пассажира и отвернулись, поглощенные беседой друг с другом. Как выяснилось из их негромкого разговора, обоз шел не в Город, а поначалу в Гнездо, как и сотни других, подобных этому караванов, крестьянских и купеческих. Часть продуктов и прибыли поступала в Гнездо в качестве обычной платы за охрану. Драконы стерегли Рубеж, оберегая мир от наступления Тьмы, а благодарному населению полагалось кормить своих пограничников.
– …дармоеды проклятущие, – послышался голос одного из крестьян, продолжавшего прерванный моим по явлением разговор. – Сколько еще мы будем содержать этих бездельников?
Его сосед что‑то невнятно ответил, заставив первого взорваться:
– Да?! А на … мне это надо?! Уж как‑нибудь и сами бы справились!
– … граница.
– А ты видал ее, эту границу? Бабские сказки! «Говорят, говорят…», – передразнил он свирепо. – Мало ли чего плетут! Наверняка вранье это все. Им надо жрать, а сами добыть не могут, потому как бездельники по призванию и воспитанию, вот они и твердят таким дурачкам, как ты, что без них покоя не будет…
Женщина безмятежно улыбалась, укачивая ребенка и глядя куда‑то в сторону отрешенным взглядом. Оживившийся ребенок, напротив, не спускал с меня внимательных глазенок. А я, сам того не замечая, не отводил взора от одинаково стриженых затылков двух собеседников впереди, чувствуя, как наливается кровь драконьей холодной яростью. Дракон тоже слышал болтунов.
– … дерьмо, – сердито, но уже миролюбивее отозвался первый крестьянин и заключил: – Ладно, чего уж там. Когда закончим дела здесь, вернемся и поговорим. Староста их приручил, вот пусть теперь и отвечает. Коли справно несут они службу, пусть докажут. А коли нет, сам понимаешь, разговор короткий.
– Как же они докажут?
– Это пускай у них голова болит. Они твердят, что за лебяжьей границей – селище упырей. Значит их дело выманить гадов оттуда, нам показать и прибить, чтобы мы видели. Вот тогда и поверим, что не зря они наш хлеб жрут и девок портят. Пора уж…
Я не слушал дальше, ощущая некоторую смущенную растерянность и неловкость. Крестьяне говорили всего лишь о наемниках‑пограничниках, обычно охраняющих небольшие селения, выстроенные на границах с Издольем, где водилась всякая опасная для людей нечисть.
«А ты о чем подумал?» – насмешливо осведомился внутренний голос.
У ворот Гнезда я расстался с благожелательными попутчиками и вошел внутрь башни. Несмотря на то, что снаружи уже вовсю властвовало утро, здесь царил привычный прохладный сумрак и тишина. Считалось, что именно такая обстановка наиболее благоприятствует творческому процессу. Вот только мне всегда хотелось увидеть умника, который выдумал это и поговорить с ним по душам об особенностях творческих натур, которые, как простые смертные, также предпочитают тепло и свет.
Впрочем, такая обстановка скорее всего объяснялась иными причинами. Дело в том, что наше Гнездо, как и все остальные Гнезда мира, было выстроено в незапамятные времена с неизвестными целями. Это гораздо позднее его приспособили для нужд Птенцов, видимо, потому, что никому другому подобная махина не пригодилась. Трудно представить для чего первоначально предназначалось это грандиозное сооружение в несколько десятков этажей высотой, разделенное на внутренние, зачастую не сообщающиеся между собой отсеки. Благодаря загадочным свойствам это здание обеспечивало абсолютное уединение своим жильцам, что было на руку Наставникам, поскольку гарантировало сохранение порядка внутри смешанного молодежного общежития, и категорически не нравилось самой молодежи, ибо лишало всех даже возможности невинно ходить в гости друг к другу.
Общими были лишь несколько помещений – нижний холл, зал для собраний, столовая, центральная лестница, посадочные площадки и еще несколько отсеков помельче. А также террасы, узкие, в полтора шага шириной внешние каменные выступы, где неофициально собирались обитатели Гнезда, хотя всем это категорически запрещалось.
В Гнезде постоянно проживало не так много людей, как могло показаться, исходя из его исполинских размеров. Зато оно было под завязку заполнено всяческим оборудованием, и поэтому большая часть внутренних помещений стала недоступна несведущим, нам то бишь. Там властвовали технари и естественно паучники, пытаясь угадать предназначение наследия предков, так стремительно истребленных благодарными современниками, что они не успели позаботиться об инструкциях для потомков. Никто даже точно не мог сказать, на каком круге истории это произошло. Говорят, это был золотой век, когда удалось продвинуться немыслимо далеко до начала очередной войны… А потом все закончилось, как обычно. Впрочем, об этом лучше расскажут историки.
Пока же знатоки из Гнезда и примыкающего к нему Университета, задействовав все доступные ныне ресурсы, пытаются хоть что‑то освоить. Иногда им это удается. Как, например, удается делать немыслимой сложности медицинские операции при помощи древнего, но отменно действующего оснащения лабораторий. Когда‑то и Джеанну вытащили с того света как раз здесь… А иногда им это не удается, и тогда один из этажей Гнезда превращается в мертвую зону, а горожане злорадно населяют ее призраками и чудовищами… И, кстати, не особенно и преувеличивают.

Монстр. Где‑то в Городе…

Повелитель звал. 
Зов этот неудержимый, томительный, беспощадный выматывал его и смертельно пугал. Какое‑то время он еще мог бороться с ним, не подчиняться, делать вид, что ничего не происходит. Но тогда Повелитель свирепел и каждый миг существования обращался в пытку. Он мог думать только об этом. 
Те, кто находился рядом, иногда замечали, что он ведет себя странно. Они объясняли эту странность по‑разному. Кое‑кто догадывался, что происходит. Точнее думал, что догадывается. 
Особенно Она. 
Она чуяла нечто. Она чуяла Повелителя, что было не редкостью. Многие замечали его присутствие. Но лишь она словно бы могла разглядеть истинную сущность Повелителя. Возможно, она слишком хорошо знала его самого. Возможно, она просто оказалась проницательнее других. 
Это пугало и раздражало. Она наблюдала за его отлучками и в ее глазах, казалось, стыло понимание и отвращение. Потому что на ее взгляд Повелитель не имел права на существование. 
Как странно, но лишь в этом случае всесильный Повелитель был бессилен и уязвим. Он не мог владеть ею, как другими. Он не мог (не хотел?) уничтожить ее, как других, потому что… Потому что она выпадала из привычного рисунка мира. Из фишки на доске Она превратилась в полноправного игрока, пусть еще и не вступившего в действие, и ее нельзя было просто смахнуть, не глядя… 
Почему Она все еще не перешла в нападение? Боялась? Вряд ли. В ее глазах было все, кроме страха. Сомневалась? Ждала чего‑то? Иногда ему казалось, что Она действует исподволь. Плетет что‑то невидимое, неосязаемое, но прочное и способное однажды обернуться ловушкой. Как Она это делает? Почему он не в силах увидеть это? 
Недоумение терзало даже Повелителя. Но пока предпринять что‑то, не лишившись покрова тайны, было бы слишком рискованно. Мелких, но таких въедливых людишек вокруг стоит опасаться даже могучему властителю, ведь их слишком много. 
Оставалось выжидать, стараясь не оставлять следов, которые могли бы навести Ее на логово Повелителя. 

Другие дороги, другие дни.

Огонь трепетал, танцевал и ластился. Он нетерпеливо касался закопченных стенок никогда не чищеного очага, жадно облизывал потрескивающие дрова, ласкал железную, черную как ночь решетку… Огонь был другом. Он дарил тепло. Он успокаивал. Он надежно хранил тайны… Одна из них как раз сейчас превращалась в угольки.
Девочка поворошила золу кочергой, припрятывая предательски уцелевшие остатки: несколько спекшихся бусин, стеклянная пуговица, почти расплавленное колечко из дешевого мягкого металла… То‑то Шаррона теперь разозлится, не обнаружив своего сокровища! Девочка мимолетно улыбнулась, предвкушая, и машинально потерла синяк на скуле – огромное, безобразное лиловое пятно, появившееся на ее лице благодаря злючке Шарроне. И это тогда, когда девочку пригласили на Прощальную ярмарку в городе!
Смутный переполох в глубине дома заставил ее насторожиться и прислушаться.
«Где эта маленькая дрянь?! – донесся плачущий женский вопль, – Вы посмотрите только, что она натворила!.. Да?! А кто же еще?!.. Пустите, я ей глаза выцара… Пусти!» – вопль взметнулся до истерического визга и грохот в глубине дома опасно приблизился.
Девочка не стала дожидаться расплаты, а привычно скользнула в темный закуток за очагом. О его существовании помнила только она и использовала как убежище в подобных ситуациях. Надо ли говорить, что похожие ситуации возникали частенько…
Комната наполнилась возбужденными людьми, пытающимися сдержать разъяренную фурию – высокую молодую женщину с размазанной по лицу косметической краской. Искаженная ненавистью физиономия заметно уродовала ее, но в обычной обстановке, наверняка, не один мужчина внимательно глядел ей вслед. Да что там, если говорить открыто, не один мужчина платил хорошие деньги, чтобы провести с нею пару часов. Потому что лишь совсем неискушенный наблюдатель, увидев эту толпу кричаще одетых и аляповато накрашенных женщин, не догадался бы, где происходит дело.
Женщины принялись разноголосо вопить и скандалить, как‑то незаметно забыв, зачем они примчались сюда и лишь появление новых действующих лиц заставило их умолкнуть, да и то, только после резкого окрика хмурой седовласой дамы, облаченной в строгое темное платье. Женщины стихли, поспешно поправили пострадавшие прически и кокетливо заулыбались, привычно выставляя свои прелести, поскольку вместе с седовласой в дверь вошло целых три мужчины, и судя по внешнему облику, отнюдь не оборванцев. Добротные костюмы, уверенные лица, твердые взгляды… Может быть слишком твердые, для приличных людей, но заведение моны Каримы не отличалось фешенебельностью, и ее девочки не привыкли привередничать.
Но к величайшему всеобщему разочарованию мужчины, за исключением одного, самого толстого, даже не взглянули в сторону кокеток. А единственный, кто заинтересовался, выбрал, естественно эту стерву Шаррону, проигнорировав даже слой размазанной косметики на ее мордашке. По знаку седовласой Каримы недовольные женщины скрылись, а двое оставшихся мужчин устроились в деревянных креслах у очага. Девочка, лишенная возможности незаметно исчезнуть, притихла. Но и ее тоже поджидал сюрприз. Карима подошла к очагу и постучала по решетке:
– Крошка, я знаю, что ты там, вылезай!..
Встревоженная девочка перестала дышать, затаившись и надеясь, что Карима пошутила или просто лишний раз страхуется. В детстве ее часто обманывали подобным образом. Но мона Карима снова постучала по решетке, на этот раз сильнее и обойдя очаг, заглянула за каменную кладку:
– Выходи, милая. Эти люди хотят поговорить с тобой… – и добавила свистящим шепотом: – Вылезай, мерзавка, иначе вытащу за космы…
Сердце девочки замерло на целую вечность, замороженное ужасом, а потом забилось часто, неровно, толкаясь в ребра. И каждый толчок отдавался резкой болью. Девочка знала, что рано или поздно случится нечто подобное, что она услышит роковой зов, что это произойдет обязательно и с ней, как со всеми остальными, в конце концов, она росла в публичном доме, а не в оранжерее и глупо было бы надеяться… Но она надеялась до сих пор.
– Вылезай! – прозвучал третий строгий оклик, и девочка завозилась, выбираясь наружу. Деваться все равно некуда.
Выбралась, отряхнулась, не глядя ни на кого, вскинула надменно подбородок. Зеленые глаза стрельнули вокруг и погасли лишь тогда, когда их обладательница убедилась – пути к бегству перекрыты. Карима заранее все предусмотрела и заперла лишние двери. Уж она‑то знала нрав своей воспитанницы.
– Малышка, – проговорила Карима почти ласково, поправив складку на помятом платье девочки. – Эти добрые люди хотят, чтобы ты спела для них…
– Что?! – хрипло переспросила пораженная девочка. Ей показалось, что она ослышалась.
– Люди рассказали им о твоем чудесном голосе, и они пришли послушать, как ты поешь… – сообщила Карима, вкрадчиво улыбаясь молчаливым посетителям.
Девочка изумленно моргала. Пришли в публичный дом послушать пение?.. С другой стороны, куда же им еще идти, если она здесь живет? Девочка на всякий случай с сомнением посмотрела на молчунов в креслах и увидела отчетливый кивок одного из них. Что ж, если они так хотят… Возможно, это только вступление к дальнейшему. Сердце болезненно трепыхалось.
Девочка встала поближе к огню, чтобы хотя бы со спины чувствовать себя защищенной, сжала кулаки, спрятав их в складках юбки, подумала несколько мгновений, выбирая песню и стараясь немного успокоиться, иначе, голос не послушается ее, а потом запела.
Нет, что бы ни случалось, что бы не происходило с девочкой, голос – звонкий, сильный, покорный – никогда не изменял ей. Петь она начала так давно, что не помнила, как это случилось впервые. Ей временами казалось, что даже в колыбели она пела. Пела так, что люди вокруг бросали свои дела и слушали только ее. Никто никогда не учил ее владеть голосом, но она знала как это делается инстинктивно. Тарита, которая в отличие от самой девочки помнила момент ее появления в заведении моны Каримы, говорила, что хозяйка согласилась купить у оборванцев‑родителей их трехлетнюю дочь лишь из‑за ее необычного голоса. Кариме казалось, что это может привлечь внимание клиентов к ее заведению. Но она ошиблась. Клиентов, как правило, не особенно интересовало музыкальное сопровождение. Да и девчонка оказалась чрезвычайно строптивой. Так что последние несколько лет Карима чаще жалела, что взяла в дом эту хамку. Редкую радость ей доставляли только выезды девочки на городские ярмарки, откуда она привозила денег зачастую больше, чем иная девица заработает за неделю. Люди слушали маленькую певицу. И платили деньги за ее талант. Но Карима чуяла, еще год‑два и своенравная девчонка, скорее всего, сбежит однажды ночью. Поэтому появление этих двух сумрачных типов с, безусловно, интересным предложением было как нельзя кстати. Если девчонка им понравится, они обещали сумму, какой Кариме с лихвой хватило бы на ремонт старого здания, где щели в полах были такими, что крысам приходилось перепрыгивать их с разбега.
Карима, хотя и привычная к пению воспитанницы, невольно заслушалась. Незнакомая, мрачная мелодия лилась из дрожащего горлышка лядащенъкой девчонки переливчатым потоком. Как ей это удается? Карима с удовлетворением отметила, что двое в темном определенно заинтересовались. Сидят, не спускают глаз с малышки, даже не переглядываются. И ни у одного в глазах нет таких знакомых похотливых искорок. Хотя с другой стороны, чем способна привлечь мужчину это худышка, похожая на лягушку?
– Хорошо! – внезапно сказал один из молчунов, которые, кстати, даже не соизволили представиться. – Достаточно…
Девочка запнулась и смолкла, кажется, впервые в жизни растерявшись. Еще никто не осмеливался прервать ее пение. С верха лестницы спускавшейся в комнату, донесся легкий переполох, когда обитательницы дома моны Каримы, привлеченные пением, торопливо исчезали за дверью. Девочка машинально взглянула туда, лишь бы только не смотреть на своих слушателей. Успокоенное пением сердце снова заныло… Что‑то теперь будет?
– Что с ее лицом? – вдруг осведомился второй из молчальников.
– Споткнулась и упала неудачно, – поспешно отозвалась Карима. – Знаете, эти дети… Это скоро пройдет, – добавила она горячо. – Вообще же она очень хорошенькая, особенно при свете дня. А еще через пару лет станет красавицей!..
Девочка изумленно уставилась на Кариму, которая не далее, как сегодня утром обозвала ее жабьей мордой. Посетители переглянулись. Потом первый спросил, словно не замечая присутствия девочки:
– Она не испорчена?
– Что? – переспросила слегка сбитая с толку Карима. – А!.. Конечно! Ей же только восемь!
– И что с того? – равнодушно спросил мужчина.
– У нас честное заведение! – с неожиданной обидой отозвалась Карима. – Мы не развращаем малолеток!
– Вы их просто продаете незнакомцам, – закончил насмешливо собеседник.
Карима озлилась:
– Вас заинтересовал ее голос, а не умение раздвигать ноги. Мне подумалось, что вы хотите дать девочке шанс выбраться отсюда, где ее талант никому не нужен. Если же вам нужны цветы‑малышки, загляните через улицу… – продолжая говорить, Карима мелкими шажками приблизилась к двум мужчинам и сейчас нависала над ними коршуном. Или раздраженной гусыней, если быть объективнее.
Изрядно озадаченная девочка, которой прежде никогда не доводилось видеть мону Карима такой, наблюдала за сценой со смешанными чувствами. И заметила, что путь к входной двери открыт, только когда стало слишком поздно для бегства. Один из мужчин поднялся и сообщил спокойно:
– Мы забираем ее, если вы еще не передумали. Вы получите за девчонку столько, сколько запросили. И еще монету сверх, если соберете ее за две минуты и вытащите из постели вашей шлюхи толстого борова, что ушел с ней…
Карима, собиравшаяся что‑то сказать, захлопнула рот и унеслась по лестнице с необычной для ее возраста прытью, оставив окаменевшую воспитанницу наедине с двумя незнакомцами, которые только что в ее присутствии купили девочку, как мешок морковки. За ее короткую жизнь подобное происходило уже второй раз. В первый раз ее продали родители, у которых детей было больше, чем мышат, и их девочка могла если не простить, то понять. Но Карима продала ее просто ради денег, в которых не особенно нуждалась. В конце концов, на Прощальной ярмарке, и на Весенней, и на десятке других маленькая певунья зарабатывала совсем неплохо и никогда не была никому обузой…
– Сколько вы за меня заплатили? – вдруг спросила она незнакомцев.
Те взглянули на нее с любопытством. Тот, что повыше усмехнулся;
– Тебя это и вправду интересует?
Девочка промолчала. Ей хотелось заплакать, но в присутствии этих надменных типов и вернувшейся предательницы Каримы она не могла себе этого позволить, и лишь снова вскинула подбородок. Что ж, сделанного не воротишь. Никого умолять она не станет. А как только представится благоприятная возможность…
– Даже не помышляй бежать, – с пугающей проницательностью молвил один из незнакомцев. – От нас не бегают. Ты знаешь, кто мы? Ловцы смертников…
Сердце девчонки грызли черви.
Огонь, мятущийся в очаге, дрогнул и с шелестом лизнул решетку. Все кроме девочки заметили во вскипевшем пламени темную тень. Карима машинально сделала защитный жест, прижав к груди собранный для воспитанницы узелок, а двое мужчин переглянулись удовлетворенно.

Никакими Ловцами смертников они не были. Девочка поняла это очень скоро. Нокр приврал для солидности, как это за ним водилось. А оказались они обычными, может быть чуть более наглыми, чем другие, контрабандистами. Сбежать от них было трудно, но возможно, однако девочка не стала делать этого по одной простой причине. Как‑то она краем уха услышала, куда направляются Нокр и его партнер Джам, а так же что они собираются сделать с ней самой, и желание слинять исчезло. Контрабандисты держали путь до Гнезда Драконов, и намеревались перепродать девочку Гнезду. По словам Джама (который, в отличие от своего напарника привирать не любил), за дар певицы там могут заплатить вчетверо больше, чем потратили они на покупку ребенка. Пораженная девочка долго приходила в себя после этого сообщения… Ее! В Гнездо Драконов?! Зачем?!.. Но Нокр и Джам ничего не делали напрасно, поэтому она решила продолжить путешествие с ними. В конце концов, если Гнездо откажется ее покупать, сбежать можно и потом. Тем более что вопреки ее опасениям, контрабандисты девочку не обижали, кормили сытно, купили неплохую одежду. Даже работу поручали посильную. И ни один из них, кроме Толстяка, не делал попытки дотронуться до девочки. Более того, они даже отгоняли Толстяка, у которого, похоже свербило в одном месте и на шаловливые пухлые руки которого девочка постоянно натыкалась. Толстяк был хорошим оценщиком, и лишь за это Нокр и Джам терпели его, но по их же словам, неприятностей от Толстяка было больше, чем пользы и они планировали избавиться от него в ближайшее время. Толстяк знал об их планах, и свою досаду срывал на девочке. До сих пор ее оберегала не столько защита Нокра и Джама, а собственная сноровка и несколько весьма эффективных приемов, которым малышку обучили подруги в заведении моны Каримы.
Девочка собрала посуду в котел и направилась к ручью. Нокр и Джам, уже привыкшие к тому, что девочка послушно возвращается, даже не повернули головы, чтобы проводить ее взглядом. Они изучали карту, прикидывая завтрашний маршрут. А Толстяк, к счастью, еще засветло отпросился прогуляться до соседнего селения. Так что можно было не беспокоиться. Поэтому девочка не торопилась, с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух. Близилась весна и на некоторых деревьях уже трескались набухшие почки. Скоро придет лето. Еще недавно оно казалось невообразимо далеким. И тогда уж точно девочка и представить себе не могла, что ее ждет такое приключение…
Вода в ручье обжигала руки холодом, но девочка не замечала этого. Она рассматривала небо, расцвеченное высыпавшими к ночи звездами. Где‑то среди них пугающее Око. Недавно Нокр неохотно показал ей драконье созвездие, но с ходу выделять его среди других звезд она еще не научилась. Это, говорят на севере и востоке, кроме Ока Дракона никаких звезд почти не видно, а здесь они крупные, яркие, как цветы. Впрочем, если приглядеться и здесь Око переливается отчетливее остальных, как самоцветы среди стекляшек… И отчего люди его боятся? Нет, конечно, она слышала миллионы россказней и про кровь драконов и про проклятия, несущие беды, но разве мало бед выпало на ее долю, хотя девочка родилась в благоприятный сезон, когда Око Дракона почти неразличимо? А драконы… Они великолепны!
– Вот она ты где, цыпленочка, – полился в уши липкий, мерзкий шепот, а пухлые, мягкие, но при этом неожиданно сильные руки сжали локти девочки.
Занятая звездами, девочка забыла о земле, и не заметила, как подкрался вернувшийся Толстяк, Она забилась, пытаясь вырваться из его захвата, но было поздно. Рот ее залепила чужая ладонь, в предусмотрительно надетой перчатке, кусать которую было бесполезно. Да и брыкаться бессмысленно. Толстяк без труда одолеет восьмилетнюю девчонку. Но она рвалась, изворачивалась зверьком, выкручивалась, пытаясь дотянуться ногтями до круглого и рябого, как приметная недобрая монета, отвратительно ухмыляющегося лица, до масленых глазок, полных вожделения, пнуть пяткой в оттопыренный бугорок на штанах…
– Ах ты, птичка, – бормотал Толстяк, скручивая свою жертву, как куклу. – Ах, как бьется твое сердечко…
Сердце в самом деле колотилось о ребра бешено и неровно. За несколько прошедших спокойных недель девочка и забыла, как может оно неистово болеть. Словно прошила его раскаленная игла, и бедное сердце пытается соскочить с нее, но тщетно… Ненависть, гнев, бессильная ярость захлестнули ее с головой. В глазах потемнело. И даже пораженный Толстяк чуть ослабил захват.
Внезапно что‑то произошло. Теряющая сознание девочка еще успела различить, как посерело лицо Толстяка, смотрящего куда‑то через плечо своей жертвы. Как слюняво распустился его рот, рождая суматошный крик. И как чужая тень наползла на них обоих – охотника и жертву…

… – Урод, – угрюмо сказал Нокр. – Чуть все дело не испортил… Козел похотливый!
– Он точно не успел? – спросил Джам.
– И ты урод, – с чувством отозвался Нокр. – Можно подумать было бы незаметно!..
– Что‑то она, как неживая…
– С сердцем у нее нехорошо… Стучит неровно. Сейчас, вроде, получше. Похоже, оклемается…
– Где этот придурок?
– Побежал заливать свою потерю… – Нокр хихикнул. – Думаю, у него это навсегда. Такое не лечится. Страх хуже топора.
– Ты… – Джам замялся. – Ты тоже видел Это? Что это было такое?
– А тебе как померещилось? – раздраженно ответил Нокр. – По‑твоему, зачем мы тащим ее в Гнездо? Песню им спеть?
– Никогда не думал, что это так происходит, – признался Джам,
– Происходит по‑разному, девчонка просто напугалась сильно, вот так и вышло. Да и талант у нее редкий, сильный…
– А зачем так блюсти ее невинность? Голос ее не пропадет, если кто‑то попортит ее.
– Не знаю… Просто в Гнезде дают больше за девственных. Говорят, их драконы слушают лучше… Смотри, кажется, очнулась…

Другая сказка про дракона.

На краю старого леса стоял маленький город. Населяли его люди разные: умные и глупые, добрые и злые, щедрые и скупые, Жили они, поживали, но вдруг стали замечать, что жизнь с каждым годом становится все хуже и хуже. Соседи – злее, дети – невоспитаннее, цены – выше… С каждым днем становилось, по общему, разумению все страшнее. То, что вчера сияло золотом – сегодня рассыпалось прахом. В старые времена и солнце было ярче, и дома теплее, и хлеба сытнее.
Нехорошо стало жить.
И принялись люди искать виноватого.
А так уж вышло, что неподалеку от города свили свое гнездо драконы. Появились они в старом лесу неизвестно откуда, но хлопот не причиняли. Вполне мирно уживались с соседями‑людьми. Нельзя сказать, что между драконами и горожанами царило абсолютное согласие, поскольку были они слишком разными, но и до раздоров не доходило.
Однако нашелся умный человек, который указал людям на причину их несчастий. По его словам драконы год за годом незаметно крали радость и покой доверчивых горожан. И хотя поначалу люди не поверили умнику, но поразмыслив, согласились. А в самом деле, разве не так? Кто их знает, этих драконов? Чем живут они, чем дышат? Странные твари, ведут себя странно, рассуждают о странных вещах. Может и верно, зря горожане терпят их под боком? От них все беды?
Пшеница вымерзла? Драконы виноваты, летают над головой, мешаю следить за погодой. Дети не слушаются? Снова драконы, ибо вместо того, чтобы учиться дети глазеют на странных чудовищ. Разбойников развелось пуще прежнего? Ну, так это понятно! Драконы известные хищники… А драконовский налог?..
Подумали горожане, да и выписали в складчину из столицы известного драконоборца по имени Асгар. И попросили его истребить драконье гнездо. Что храбрец Асгар и сделал с привычным мастерством.
Но ждут, ждут горожане улучшения своей жизни, а лучше не становится. Соседи, как были сволочами, так ими и остались. И дети по‑прежнему хулиганы. И ворья развелось. И… Не иначе обманул их столичный охотник. Не всех драконов убил.
Изрядно озадаченный Асгар вернулся, поскольку был честным человеком и решил довершить начатое. Пошел он в пещеру и в самом деле обнаружил там дракона, свернувшегося кольцом и щурившего на охотника насмешливый взгляд. И хотя с виду дракон был обычным, но опытный взгляд Асгара словно бы уловил незначительное отличие. Однако разбираться со странностями охотнику было некогда, и после многочасовой битвы Асгар снова одолел врага.
Надо ли говорить, что через некоторое время возмущенные горожане убедились, что в пещере по‑прежнему остался дракон, ибо их жизнь день ото дня становится все хуже. Гнев людей возрастал.
Асгар был вынужден снова вернуться и закончить начатое. Он убивал драконов, но ничего в городе не менялось. Горожане злились, обзывая охотника лжецом и вымогателем. А тот мог только разводить руками. Он понял, что этот дракон бессмертен.
Однажды, наверное в сотый раз Асгар привычно поднялся по тропинке к пещере, обнаружил очередного дракона с насмешливым взглядом и занес уже изрядно иззубренный меч, когда молчаливая обычно рептилия вдруг спросила:
«Отчего ты не оставишь меня в покое, охотник? Чего ты добиваешься?»
«Я хочу убить тебя, подлая тварь!» – смело ответил усталый Асгар. – «Вернуть покой и счастье этому городу. Да и самому вернуться домой, к детям»
«Видно, придется твоим детям расти без отца», – усмехнулся дракон. – «Ты можешь прийти сюда десять тысяч раз, но ничего не переменится. Дело твое безнадежно»
«Я убью тебя, даже если ты бессмертен!» – крикнул Асгар, и услышал в ответ только презрительный смех.
Убив очередного дракона, Асгар вернулся в город, который ожидал его, настороженно молча. Давно прошли времена, когда появление драконоборца встречали ликующими криками. Храбрый охотник успел отвыкнуть от них. Но и здесь ему предстояло удивиться, поскольку столпившиеся на главной площади горожане тоже заговорили.
«Ты убил дракона, смелый Асгар?» – спросили его.
«Да», – кивнул он.
«Если дракон мертв, отчего же не выросла наша пшеница?»
«Как же ей вырасти, коли вы не сеяли ее?»
«Как же нам сеять ее, коли мы все время ждем твоего возвращения с подвигами?» – осведомились горожане. И Асгар заметил ненависть в их глазах.
«Отчего дети наши не слушают нас?» – снова спросили горожане.
«От того, что вы забыли о них, споря с соседями», – ответил охотник.
«А может быть от того, что они день и ночь только и делают, что наблюдают за тобой, о, смелый драконоборец?» – отозвались горожане злобно.
«Отчего цены так высоки ныне?» – спросили они, придвигаясь к Асгару. – «Может быть от того, что мы слишком дорого платим за твои услуги?»
«А может быть от того, что вы ничего не делаете с утра до вечера, а только ждете, пока я убью очередного дракона?» – не выдержал Асгар.
«Ты лжец, охотник!» – сказали люди. – «Ты предал нас! Сговорился с проклятой тварью, чтобы вытащить из нас побольше денег! Или ты просто трус, который не может справиться с драконом и обманывает нас! В любом случае ты заслуживаешь смерти!»
И они схватили охотника, связали его и потащили к драконьей горе. Сколько ни оглядывался вокруг Асгар, он замечал только злые, гневные лица, пылающие яростью и обидой глаза, искривленные криком рты. Он не удивился, когда они приволокли его к знакомой пещере и бросили, связанного, у входа.
Асгар знал, что никакого сговора с драконом у него нет, и ящер не пощадит его, если застанет таким беспомощным. Поэтому он изо всех сил принялся освобождаться. Но шло время, а дракон все не появлялся. И когда озадаченный охотник сумел распутать веревки, первым делом он заглянул в странно тихую пещеру. И не нашел в ней никого. Только старые камни, присыпанные пылью времени, да остатки давнего побоища, когда была уничтожена драконья семья.
Дракон‑одиночка исчез, как исчезли следы бесчисленных сражений Асгара с ним. Словно его никогда и не было.
Утомленный охотник окинул прощальным взглядом город внизу, залитый огнями пожарищ, и ушел прочь. Вот только с тех пор ходит среди людей история о неистребимом драконе, с которым не сладил даже великий драконоборец, и о несчастном городе, до сих пор стенающем под властью проклятой твари.

Третий день Листохода.

Вверх… Туда, где нет ничего, кроме сотворенного мной. Где вселенная послушна и покорна моим прикосновениям. Где наслаждением является каждый миг. Только я и вечность.
Дракон смеется. Он в своей стихии. Он чувствует ветер. Он знает дорогу. Он ведет в неизведанное…
Забыть боль, ненависть, усталость. Забыть суету повседневности. Здесь царство иного. Здесь мир, ради которого мы способны стерпеть и боль, и скуку, и тоску… Ради этих мгновений, растянутых в бесконечность. Ради ощущения полета. Ради свободы и всемогущества…
«Ты все еще сомневаешься?» – спросил дракон. – «Хочешь поменять это на жалкий покой?»
Я не ответил, наслаждаясь скоростью, ветром, расплескивающимся по стеклу шлема, бездонной вселенной вокруг. Я не хотел думать,
«Здесь ты владеешь целым миром, а там?»
– Там я владею собой…
«Не лги себе!» – дракон жестко усмехнулся. – «Там другие владеют тобой. Люди, обстоятельства, долги, чувства…»
– Миллионы людей живут так.
«Хочешь раствориться в миллионе подобных?» – дракон зло засмеялся. – «Хочешь из творца стать глиной?.. Что ж, можешь попробовать. Но испытав однажды сомнение в своем праве творить, ты навсегда потеряешь власть надо мной, и – что еще хуже – над самим собой. Желаешь?»
– Но я могу отказаться от своего права навсегда и ни о чем не жалеть… Жить, любить…
«Твой дар слишком силен. Чтобы избавиться от него, тебе придется выжечь его. Не приковать дракона к земле, а отрезать ему крылья. И год за годом смотреть, как взлетают другие… Ты станешь калекой. Вместо любви в твоем сердце поселится ненависть. Ты проклянешь и себя и ту, что заставила тебя сделать выбор»
Я стиснул зубы. Невероятная, восхитительная вселенная разворачивалась передо мной. Незнакомая, огромная, неизведанная. Можно было бесконечно долго лететь вперед и ввысь, оставляя далеко внизу, за спиной… Что?
«Драконья кровь – это не дар и не награда. Это проклятье. Наслаждение, приправленное дурманящей горечью сомнений…», – примерно так утверждал один хороший, и самое главное, понимающий человек.
Но все это потом, Сейчас только всепоглощающий восторг стихийного полета. Я слит воедино с драконом. Я чувствую его мощь и силу, вижу мир вокруг его нечеловеческими глазами. Дыхание перехватывает. Реальность зыбка и подвижна. Ликующий дракон ныряет в ее недра, несется прочь, кувыркается, подчиняясь моему смутному желанию и там, где только что была бесформенная какофония звуков и символов, рождается музыка и образы иного пространства… Моя вселенная!

Я спрыгнул на площадку, щурясь на восходящее солнце, и поймал себя на том, что довольно улыбаюсь. Удовлетворенный дракон тоже не спешил улетать, задержался рядом, неторопливо разводя изумительные крылья, демонстрируя янтарное, слегка гипнотизирующее мерцание солнечных бликов на их поверхности. Странное существо, нереальное для многих, однако излучающее едва переносимые мощь и напор, превосходящие любую реальную силу и иногда смертоносные, от которых хотелось заслониться, как от сухого, испепеляющего жара. И воздух плыл и дрожал над исполином, прозрачно переливаясь. Я машинально провел ладонью по шершавой и такой настоящей шкуре, и надменный дракон стерпел даже это, лишь хмыкнув рассеянно, а затем взмахнул крыльями, едва не сбив неосторожных наблюдателей с ног, легко оттолкнулся и взмыл в прозрачное небо, вызвав всеобщий вздох испуганного восхищения. Нет, все же привыкнуть к зрелищу взлетающего дракона невозможно.
Я понаблюдал, как он исчезает из поля зрения, и как обычно ощущал, что контакт не разорван и дракон все еще рядом. Как всегда. Честно говоря, когда я терял с ним связь, то чувствовал себя определенно не в своей тарелке.
– Здорово, – негромко выдохнул знакомый голос, и, оглянувшись, я обнаружил Вейто, не спускающего глаз с облаков, где безмятежно парили почти неразличимые отсюда точки драконов.
– Что «здорово»? – полюбопытствовал я, заинтригованный искренним чувством, прозвучавшем в единствен ном коротком слове.
– Дракон у тебя замечательный, – отозвался Вейто.
– Да и у тебя неплох, – слегка озадаченно вернул я комплимент.
Вейто неопределенно повел плечами, наконец, опуская взор с небес, и что‑то странное, тоскливое мелькнуло в его светлых глазах, когда он уныло согласился:
– Неплох… наверное, – он повертел в исцарапанных пальцах оторванный с куртки значок и добавил доверительно. – Боюсь я его…
– Кого? – растерялся я.
– Дракона, – устало пояснил Вейто. – Беда просто… Наставник предложил мне поговорить с тобой на эту тему.
– Почему со мной?
– А с кем же? – Вейто хмыкнул и кивнул подбородком в сторону: – Не с ним же…
Я посмотрел в указанном направлении и увидел Аяра, собирающего полетное снаряжение. Его дракон как раз опускался на площадку, откликнувшись на беззвучный зов всадника. Реальность будто качнулась – на мгновение померещилось, что окружающий нас мир содрогнулся, вызвав приступ головокружения и нестерпимое желание уцепиться за что‑нибудь надежное.
Дракон приземлился, повел грациозно крыльями, повел зауженной головой, безразлично озираясь вокруг. Совершенный и бескомпромиссный, как доказанная теорема. И я невольно порадовался тому, что моего дракона уже нет поблизости. По сравнению с этим неописуемым великолепием мой выглядел просто жалкой пародией. А все остальные присутствующие на площадке драконы съежились и затаились по углам. Он, Аяров дракон, не был велик и страшен, но подавлял одним своим присутствием, излучая ток такой невообразимой силы, что становилось не по себе. Иногда казалось, что Аяр управляет временно усмиренным ураганом.
Аяр, как всегда слишком поглощенный собственными мыслями, чтобы обращать внимание на впечатление, которое производит его дракон, лишь рассеянно оглянулся, немного удивленный внезапной тишиной, задел меня взглядом, приветственно кивнул и двинулся к своему гиганту.
– Каков, а? – шепнул кто‑то позади.
– Вот человек, который всегда ладит со своим драконом, – грустно сказал Вейто.
– Этот человек растворен в своем драконе, – вмешалась только что появившаяся Джеанна, проводившая уходящего Аяра прищуренным недобрым взглядом. – Упаси тебя Хранящий, стать таким.
– Почему? – Вейто оглянулся.
– Потому что Аяр – гений, а ты – нет, – с обычной безаппеляционностью ответила Джеанна. – Он служит своему дракону и кроме дракона для него ничего не существует на этом свете. И он счастлив, потому что иначе жить не можешь. А в тебе слишком много человеческого…
Величественный гигант воспарил в синеву утреннего небо, унося своего отрешенного всадника. Люди и служники вокруг зашевелились почти облегченно, заговорили, обсуждая пережитое.
Хотя мы много лет жили под одной крышей и были ровесниками я, как, впрочем, и все остальные не знал об Аяре почти ничего. По слухам он и в самом деле был гением. Что‑то связанное, кажется, с математикой. Что‑то настолько странное и невероятное, что в ближайшем окружении не находилось даже людей, способных оценить его работу по достоинству… Друзей у него никогда не было и это абсолютно не тяготило его. Он жил целиком и полностью в своем мире – холодном и чистом пространстве высшей гармонии. Единственный, с кем он делил свой досуг – это был его столь же холодный и спокойный дракон, воплощающий не стихию, как большинство наших, а скорее истинный разум и порядок.
Хотя человеком Аяр в сущности был неплохим. Если вам удавалось привлечь его внимание, то вы получали чрезвычайно умного, доброжелательного, может быть слегка рассеянного собеседника, разговаривать с которым было скорее мучением, чем удовольствием и общаясь с которым вы вполне могли заработать комплекс неполноценности.
– Во всяком случае его не терзают сомнения, – констатировал Вейто скорбно, глубоко вздохнул и поплелся прочь, сгорбившись.
– Что это с ним? – удивился я.
– Да он вообще странный, не замечал? И у него серьезная проблема, – без особого сочувствия, скорее иронично пояснила Джеанна, бросив вслед уходящему лишь короткий острый взгляд, будто дротик. – Он никак не сладит со своим драконом.
– То есть?
– А что, ты не знал? Вейто у нас большой уникум. Должен уметь многое, но не умеет ничего. По‑моему, он просто боится… Чего‑то или кого‑то.
– Кого?
– Собственного дракона, например. То ли дар его странен, то ли сам он природный трус. Вот и мается. И дракона не пускает, и сам… скулит, – презрительно сообщила девушка.
– Как я посмотрю, ты его не слишком жалуешь… Вроде бы раньше такого я за тобой не замечал.
– Не знаю… – Джеанна неопределенно повела плечами. – Ничего такого я против него не имею… Просто раздражает он меня чем‑то. Наверное, я плохо переношу тех, кто не знает, чего хочет и всем морочит голову… – Она подняла на меня глаза и засмеялась: – Однако, ты и уставился на меня… Не понимаешь? Где уж тебе…
– Прошу прощения? – оскорбился я.
– Тебе ведь даже в голову никогда не приходило, что дракон может не подчиниться? – Джеанна смерила меня снисходительно‑дружелюбным взглядом, улыбнулась и перевела разговор на другую тему: – Что сказал Наставник после твоих ночных приключений?
Я отмахнулся.
– Как всегда… Взывал к чести и совести.
– Не может быть, – восхитилась довольная Джеанна. – В его‑то возрасте… И никаких санкций?
– Парочка дополнительных дежурств, и кое‑что еще по мелочам…
– Вот что значит иметь безупречную репутацию, – девушка задумчиво намотала на палец длинную светлую прядку.
Из арки входа показалась неразлучная троица во главе с необычно хмурым и молчаливым Шауром, который одарил нас с Джеанной лишь мимолетным вниманием. Его послушные спутники гуськом семенили за ним.
– А вот им влетело значительно больше, – прокомментировала негромко Джеанна. – Вчера они тоже подзадержались…
Троица умело вскарабкалась в седло светлокрылого угрюмого дракона, источавшего неудовольствие и раздражение, наверное, с момента своего рождения. Кому из них троих принадлежал дракон на самом деле не знал никто. Считалось, что всем троим одновременно. Тем более, что Шаур, Мелемина и Каляка всегда держались вместе, а их зверь одинаково ненавидел всех – колючий, казавшийся вычурно корявым, как старое дерево, слегка бешеного нрава и тем не менее мощный и неутомимый, как все драконы. Впрочем, надо отдать им должное, со своими обязанностями они справлялись лучше многих. Возможно именно поэтому наше начальство никогда не пытались разорвать этот союз, хотя слухи об их отношениях (девочка плюс мальчик плюс полукровка) ходили странные.
Мелкие служники с привычной сноровкой бросились врассыпную, когда светлоглазый взлетел и тут же вновь вернулись на свои места, готовясь к отправлению следующего. Гнездо весьма ответственно подходило к взятым на себя обязательствам. Рубеж охраняли круглосуточно.
– Джеанна… – послышалось от дверей, и Джеанна, слегка смущенно попрощавшись, поспешила на оклик. Я рассеянно понаблюдал, как она беседует со смуглым кудрявым крепышом, прибывшим к нам недавно по рекомендации одного из бывших обитателей Гнезда, поселившегося где‑то на Взморье. Именем крепыш обладал совершенно непроизносимым, но по словам Джеанны, человеком был потрясающим. Как и все, кого эта девица удостаивала своим знакомством.
И как это я сам попал в эту обойму? Чисто случайно или благодаря детской дружбе?
Побездельничав еще немного, я отправился спать.

Люди и нелюди под сводом камней. Где‑то в Городе…

– Эта мне ваша конспирация… – брюзгливо произнес Путник. – Стар я уже по лестницам шастать. Поясница ноет от сырых камней. Нельзя что ли найти местечко где‑нибудь наверху?..
– Традиции, традиции… – благодушно отозвался Кольценосец.
– Была бы польза от ваших традиции. Закоснели в предрассудках. Бездумны, как звери – коли делали так мои предки, так и мне надлежит делать. А смысл‑то? Будто тайна для кого, зачем под камни хоронились, и будто не знает кто, что пользы в этом никакой.
– Ну так теперь мы уже от других хоронимся, – засмеялся Буквоед. – Или они нас хоронят. Что вы, право, нынче такой сварливый? Кости к непогоде ломит, или случилось что?
– Случилось… – буркнул Путник. – В этом городе каждый день что‑то случается. Начиная с безумца, что держит в страхе все население… А кстати, будет ли конец этим злодеяниям? Неужто и у вас нет на него управы?
– Это ваша забота, – отозвался Невидимка. – Вы и разбирайтесь.
– Но говорят, что…
– Я повторяю, это забота Города, – холодно повторил Невидимка.
– Так вас убийца беспокоит? – вмешался Буквоед.
– Меня беспокоит то, что ваши хваленые специалисты не способны решить простенькую задачку по поимке себе подобного не привлекая при этом сил извне!
– О! Этот сумасшедший не так уж нам подобен, Скорее, он подобен…
– Достаточно, – произнес устало Кольценосец. – Не время и не место для склок. Сегодня мы собрались по другому поводу. Он пришел?
– Да, уже дожидается.
– Пригласите… Добрый вечер, друг мой. Рады вас видеть в добром здравии…
– Еще сезон‑другой такой жизни, и о добром здравии можно будет позабыть, – отозвался Маляр хмуро.
– И что это сегодня все на здоровье ссылаются? – хмыкнул Буквоед. – Или к лучшему, что у уважаемых коллег есть время думать об этом? Боюсь, когда все начнется, станет не до здоровья…
– Вам удалось сойтись с ним? – спросил Кольценосец.
– Да, – ответил Маляр.
– Его привели прямо к порогу, – сварливо вставил Невидимка. – Трудно было бы избежать встречи…
– Мы весьма ценим ваше сотрудничество, – спокойно кивнул Кольценосец, и снова обратился к Маляру: – И что вы думаете о нем?
– Что он именно тот, кого бы вам хотелось видеть. Честный, бесхитростный, целомудренный, бескорыстный. Талантливый. Типичный герой. И вполне подходящая жертва на заклание.
– Не ерничайте, уважаемый. Не место и не время.
– Что еще нам остается, – произнес Буквоед. – И если отбросить эвфемизмы, разве не для этого в сущности он подобран в очередной раз? Сколько их уже было?..
– Ваша вина, что подбираете негодный материал, – угрюмо вставил Невидимка.
– Можно подумать, предложенный вами материал был наивысшего качества, – огрызнулся Путник.
– А что на этот раз с вашей стороны? – привычно прервал нарождающуюся склоку Кольценосец.
– То же, что и всегда. Безупречность, – ледяным тоном отозвался Невидимка. – Попытайтесь соответствовать.
– Позвольте мне… – вмешался Буквоед. – Я бы сказал, что на этот раз нам всем повезло, поскольку ничего подобного, столь же сильного и уверенного, я не видел давно… А уж поверьте моему опыту, доводилось встречать многих. Но что касается контроля…
– М‑м? – брезгливое недоумение Невидимки заставило всех зябко повести плечами.
– … простите, партнерства, – поправился Буквоед, – то с полной уверенностью я ничего не могу утверждать. На мой взгляд связка хорошая. Равноправная. Но я могу и ошибиться.
– А вы? – обратился Кольценосец к Маляру.
– Я еще недостаточно много о нем знаю. Будет наблюдать. Или на этот раз в плане есть изменения? Я был бы весьма рад им, поскольку моя легенда меня тяготит…
– Пока все оставляем, как задумано… Хотя… В городе зреет нечто странное. Возможно, нам придется пересмотреть ближайшие перспективы и поменять приоритеты.
– Прошлая попытка поменять приоритеты закончилась Войной, – сказал Невидимка.
– Значит, придется учесть прошлый опыт, – терпеливо ответил Кольценосец. – А сейчас послушаем подробности?.. Прошу вас… – Он сделал приглашающий жест Маляру,
…Чуть позже, когда почти все присутствующие разошлись, помрачневший Кольценосец устало спросил:
– Они правы. Ты чувствуешь? Город, как гнойник. В нем вызревает что‑то… страшное.
– Я чувствую это везде, – отозвался Невидимка. – Мир устал от всех нас. Нас слишком много для одной реальности. Но ты прав, в Городе зреет смерть. Та, что потом пойдет по всему миру. Так было и раньше… Точнее, почти так. Этот раз, скорее всего будет последним. Сущности истончились до предела.
– Даже если мы победим?
– А что для тебя и для меня победа?.. При любом исходе все кончится. Если план, наконец, воплотится в жизнь – это конец привычному, а значит равносильно гибели. Если же ничего не получится… Смерть всему.
– Вам свобода?
– Вряд ли. Чужая кровь меняет пролившего ее безвозвратно… Тебе ли не знать.
Кольценосец вздрогнул, может быть впервые за весь вечер глянув на своего собеседника. В самом темном углу, в дорогом комфортном кресле разместилась чудовищная фигура – обожженный, покрытый спекшейся, криво зарубцевавшейся, местами все еще черной от въевшейся навсегда гари, кожей человек, смахивающий на высохшую и обугленную мумию из склепа. Слепой, безволосый, с неподвижным лицом‑маской, на которой лишь присмотревшись, можно было различить шевеление губ, цедящих ледяные фразы. Не человек. Невидимка. За спинкой кресла калеки, равнодушно таращась прямо перед собой, возвышался глухонемой верзила.
– Да, – тихо произнес Кольценосец, глядя прямо в слепые, проваленные глазницы калеки. – Я знаю.

Хроники охотника за драконом. Сейчас.

Вода в реке плескалась тягуче, медлительно, беззвучно, невесомо набегая на стертые ступени набережной и так же легко соскальзывая с них, не оставляя следов. Словно пыталась притвориться разновидностью тумана, что стелился над ее поверхностью, полз рваной вуалью, хаотично наплывал плотными драпировками, скрывая все и вся вокруг.
В молочно‑серых сумерках двигались размытые тени, перекликаясь неузнаваемыми голосами – гулкими, безличными, обманными. Тени вели свой размеренный хоровод где‑то вовне, другом мире, занимаясь каким‑то своими важными, сумеречными делами.
В мире этом, разбавленном болезненной желтизной, источаемой качающимся над головой фонарем, мерз промокший от вездесущей мороси Астан Робьяр – насупленный, втянувший голову в поднятый воротник обвисшего от влаги пальто, уныло выдыхавший сквозь зубы сигаретный дым, такой же влажный и призрачный на вкус, как все вокруг, – и лежало возле его ног безразличное к влаге, туману и ленивой реке человеческое тело: длинный сиреневый мокрый плащ облепил неподвижную фигуру, позволяя различить очертания (женщина, скорее молодая), но не позволяя пока рассмотреть детали. Под телом разлилась глянцево поблескивающая темная лужа.
Чуть в стороне, почти за пределами желтого светового круга, но еще не канув полностью в серую зыбь тумана, сидел на ступеньках мрачный рыбак, которого угораздило вместо упитанной сероспинки, обожающей туманную погоду, подцепить на удочку труп, погодой не интересующийся вовсе.
Робьяр устало вздохнул. Вытянул из портсигара новую сигарету и закурил, надеясь перебить мерзостный привкус сигареты предыдущей. Напрасно старался. Привкус давали не сигареты, а нечто уже ставшее привычным за последние несколько месяцев. Хотелось бы назвать это привкусом уже знакомого следа… Но внутренний голос хмуро подсказывал – это вкус поражения. Чувствуешь?
– Мы специально ничего не трогали, – послышался из‑за плеча вкрадчивый голос местного надзорного, вторгшегося в желтый подфонарный мир. – Только тело вынули из воды, оно прямо у берега зацепилось… Нам велено было ничего не увозить, пока вы не приедете я сами не посмотрите…
Робьяр кивнул, не оборачиваясь. Смысла особого стеречь место обнаружения трупа не было – течение могло принести его издалека. Но тот, кто «велел» местным стражам ничего не трогать до приезда Робьяра, знал, что у следователя свои методы, которые не имеют к общепринятым почти никакого отношения.
За это половина следственного департамента считала сыщика шарлатаном, а вторая половина звала «охотником». Точнее «охотником за драконами».
– Мне когда уйти‑то можно будет? – угрюмо осведомился рыбак, словно пробудившийся от оцепенения. От рыбачьего балахона из просмоленной ткани мощно потянуло тиной, дегтем и домашним табаком.
– Вот сейчас в участке побеседуем, а там… – надзорный увел недовольного рыбака в молочную муть. Забытая корзина, наполненная все еще упруго вздрагивающей рыбой, осталась на ступеньках.
Робьяр с мимолетной завистью смотрел вслед ушедшим. Вздохнул в очередной и явно не последний раз.
Ладно, нечего откладывать… Все равно придется это делать. Хорошо, что туман – меньше отвлекать будут.
И, следователь, аккуратно подобрав полы пальто, опустился на корточки; преодолевая отвращение и жалость, отогнул краешек застывшего от холода капюшона… Да, все как всегда. Эксперты подтвердят, что молодая женщина лет двадцати‑двадцати трех была задушена, обезображена до неузнаваемости режущим предметом, а затем сброшена в воду. Удавка из конского волоса осталась на шее. Скорее всего родственники убедятся, что ничего из вещей и украшений не пропало… Не изнасилована, не ограблена. Только задушена, а затем искромсана ножом.
Зачем он на нее смотрит? Телом пусть занимаются те, кому положено… Не там надо искать.
Робьяр тяжело поднялся на ноги. В висках стучала кровь то ли от неудобной позы, то ли от общей нервозности. А может оттого, что мерзостный призрачный привкус стал явственнее… Робьяр сделал несколько шагов к ступеням набережной, едва не оскальзываясь на мокрых камнях и вряд ли замечая, что делает. Как гончая, взявшая след, он целиком погрузился в запахи и ощущения, которые не под силу различить обычному человеку…
Нет, тело не принесло течением издалека. Оно попало в воду прямо здесь… Вот, след каблука того, кто тянул что‑то тяжелое (едва различимые люди из яви спешно расступались, когда Робьяр слепо двинулся прямо на них)… Вот царапина с набойки… Здесь кустарник взлохмачен и мят… Дальше, дальше… Ветки секут по лицу, и он пригибается, чтобы удобнее было тащить цепляющийся за все подряд неудобный сверток…  В ноздри бьет вонь отсыревшей, мерзлой коры и земли… Вот здесь – острая боль от впившегося в щеку ногтя… Плоть чужой кожи – аромат лазоревика, легкий запах меда от волос… 
Голод! Тянущий, нечеловеческий голод! Рвет изнутри… Повелитель проснулся! Трепет предвкушения и мертвенный ужас в душе, но при этом невообразимый восторг! Ощущение нечеловеческой мощи, величия, бесконечности… Да! Ради этого, только ради этого стоит существовать! Пьяняще чувство всепокорности мира вокруг… Я МОГУ!.. 
Ему необходима пища. Он голоден… Такого голода не знает плоть. Такой голод не насытить плотью… 
Робьяр судорожно щелкнул зубами, выдирая себя из липкого, обморочного кошмара. Темная, огромная тень, казалось, все еще довлеет – неотвратимо‑беспощадная, как проклятье.
Но нет, это всего лишь колышутся деревья, да молча и встревожено смотрят стражники, держась в почтительном отдалении. А прямо возле его изгвазданных осенней грязью ботинок, втоптанный в глину, валяется плотный отсыревший комок мятой бумаги, странной формы. Сложной, будто бумагу несколько раз особым образом изгибали, только теперь уже не разобрать как именно. Робьяр поднял его, пытаясь развернуть. Никаких записей, просто чистая бумага… Раскисший клочок едва не оторвался, когда Робьяр пытался расправить плотный ком. Вряд ли он сложен так случайно. Какая‑то фигурка из бумаги? Вот, кажется, крыло… Птица? Да нет, мерещится. Просто выпало у кого‑то из кармана…

…В который раз поймав себя на том, что неуклонно поворачиваю в направлении «Мышеловки», при этом осознавая, что в такой час встретить там кого бы то ни было просто немыслимо, я решил потратить время хоть с какой‑нибудь пользой. Все же лучше, чем нарезать круги вокруг заветной точки…
Сходить, например, в музей, благо, что как раз ноги вынесли к нему.
Крыльцо, ведущее в Музей, пологое, широкое, гостеприимное. Каждый камень покрыт темными прожилками вкраплений и вязью сложных резных узоров, кое‑где стертой до основания. Если долго и внимательно присматриваться, то на каждой ступени можно прочесть отдельный эпизод из истории основания города. Самые древние и самые интересные – на нижних ступеньках, но там уже почти ничего не разобрать…
Сколько же в этом городе лестниц и сколько же ступеней мне пришлось пересчитать здесь за всю свою жизнь? – рассеянно подумал я, рассматривая почти неразличимую сцену знаменитой Дождевой Переправы на потрескавшихся камнях. Город исчерчен тысячами ступенек – просторными и узкими, пологими и крутыми, каменными, земляными и деревянными, простыми и ажурными – всякими. Потому что весь город неровен, всхолмлен, изрезан оврагами и изрыт ямами, уступчив и многоярусен, как ступенчатая пирамида…
Года три назад мне довелось побывать на фестивале в междуречье. Так вот тамошний, тоже немалой величины город в долине, показался красивым и каким‑то плоским, как гладкий рисунок на шелке, тогда как наш город смахивает на грубоватый, отчетливый барельеф на поверхности земли.
Историки объясняют это тем, что город нарастал сам на себя, погребая под каждым новым слоем предыдущие. И под ныне существующими улицами все еще, возможно сохранились даже первопоселения.
…Скрипнула дверь, выпуская некоего хмурого господина с потрепанной папкой под мышкой. Витражное стекло, вставленное в деревянную дверную раму, подмигнуло разноцветными бликами, отражая солнце. Господин нерадостно вздохнул, поправил папку и побрел вниз по улице. Надо полагать, из музейной тиши его как моль из платяного шкафа, выгнал переполох, созданный группкой дошколят, которых несколько минут назад зазвали в здание утомленные воспитательницы.
Ага, сегодня же городской Музейный день…
А давно я здесь не был, подумал я, перехватывая окованную медью дверь еще до того, как створка замкнулась, и вошел внутрь. Пахнуло камнем, деревом, холстом, кожей и красками. Тусклые, размазанные уличные звуки здесь обрели гулкость и насыщенность, отражаясь от высокого свода, украшенного мозаикой. Зато цвета стали приглушенными, растекаясь в стекле витрин и размываясь тенями.
– …пришли недобрые косороги, косматые, тысячезубые, как гласит предание. Косороги напали на жителей поселка… – размеренно, но умело держа интонацией драматичность момента, рассказывал пожилой экскурсовод возле дальнего стенда. Собравшиеся вокруг него дошколята заворожено слушали, издав единый восторженный вздох, когда в диораме вспыхнул фонарь, обливая светом чучело оскаленного косорога. – Но смелый Виктай взял в руки свой знаменитый меч и вышел на защиту друзей…
Я едва не зажмурился, на мгновение ощутив себя лет на тринадцать младше, и явственно представив себе этот самый меч – широкий, с волнистым синеватым лезвием и светящимися зеленью камнями на рукояти… Меч произвел на нас столь неизгладимое впечатление, что потом вся наша сопливая группка, включая девочек, вырезала кривые мечи из дощечек и наносила увечья друг другу, изображая подвиг славного Виктая.
Он ведь там так и висит. Отливает синевой зеркальное лезвие… Ничего особенного с виду на замыленный взгляд взрослого. И одновременно нечто удивительное, неуловимо загадочное есть в этом старом мече. Словно оттиск руки героя так и остался на нем навсегда, создавая ощутимую ауру.
Говорят, дракон Виктая был воплощен в этом мече…
Малышня загомонила, перемещаясь к следующему стенду, где им в движущихся фигурах расскажут об истории создания главных городских Ворот. Или, может, про голосистый Колокол.
Я встретился взглядом с изображением белокурой женщины с гобелена напротив, Женщина смотрела внимательно и изучающе, полуобернувшись к зрителю. На гобелене было выткано множество других людей – судя по одежде, горожан, – но только женщина казалась живой и отчетливой, несмотря на ветхость ткани и потускневшие нити… Стояла среди безликой толпы, на краешке стилизованной городской площади и смотрела неотрывно, с любопытством и ожиданием. Единственная живая среди теней.
«Городской этюд. Первая половина периода Восходящих. Коллективная работа выпускников Станской художественной мастерской» – сообщала аккуратная табличка возле гобелена.
Если не ошибаюсь, Станскую Академию стерли благодарные граждане как раз где‑то в этот период и сейчас на ее месте размещается городская караульная служба. А среди выпускников Академии значился знаменитый Ян Вострокрыл. Тот самый, что умел рисовать живое… 
– А это кто? – спросил звонко голосок позади меня.
– Данек, вот ты где! – послышался в ответ встревоженный женский голос. – Ты что здесь делаешь? Почему ты не со всеми? Вечно тебя приходится разыскивать! Разве тебе неинтересно слушать, как рассказывают?
– Я хотел посмотреть, что здесь нарисовано…
– Потом посмотришь, пойдем! А то все пропустишь.
Я оглянулся, наблюдая за сценой короткой схватки – упрямый малыш упирался и не желал идти за сердитой воспитательницей, пока ему не расскажут, что нарисовано на загадочной картинке. Судя по привычности уловок той и другой противоборствующих сторон для сохранения исходных позиций – подобные сражения были дежурными.
– Ну, хорошо… – сдалась женщина. – Что ты тут хотел увидеть?
– Кто это? – с готовностью прекращая борьбу и мигом согнав с физиономии плаксивое выражение, осведомился пацан, указывая пальцем на темную от времени гравюру – некий здоровенный монстр, смахивающий на зубастую, длинношеею ящерицу с устрашающим гребнем вдоль спины, распластав перепончатые крылья, парил над какими‑то смутно очерченными поселениями.
– Это дракон, – прочитала воспитательница надпись под гравюрой.
– Неправда, – искренне возмутился ребенок. – Дракон не такой.
– Тут сказано, что это дракон, – с некоторым сомнением повторила женщина. – Это очень‑очень древнее изображение. Так люди из доисторической эпохи представляли себе драконов.
– А почему они их такими представляли? Они таких видели?
– Нет, конечно. Таких чудовищ не бывает. Он, наверное, придумали его… – неуверенно пояснила воспитательница.
– А почему придумали? Он такой страшный. Древние люди боялись драконов?
– Наверное. Не знаю.
– Они что, не могли рассмотреть настоящих драконов?
– Никто не может рассматривать настоящих драконов… То есть почти никто.
– Я видел, – вдруг возразил мальчик. – Дракон другой!
– Неправда, Данек. Ты не можешь знать, как выглядит дракон. Пойдем к остальным…
Последняя реплика женщины неожиданно разбудила во мне глухое, немотивированное пока раздражение. Раздражение поднималось вверх, будто муть со дна – невесомо, но мерзко и тянет гнильцой.
– Но я же видел! – настаивал мальчик, обиженно округляя глаза и всплескивая руками. – Видел! У меня есть дракон! Мой дракон совсем не такой, как здесь нарисован.
– Ты опять? Как тебе не стыдно! Нет у тебя никакого дракона!
– Есть! – упрямо повторил малыш, отступая на шаг в сторону от пытавшейся ухватить его за руку женщины. – Есть, есть, есть!.. Он красивый!
– Данек, прекрати! – рассердилась воспитательница. – Мы же договорились. Ты мне обещал, и маме своей обещал, и ребятам обещал, что больше не станешь говорить ничего подобного…
Ребенок насупился. В глазах блестели слезы и стало заметно, что пацан с явным усилием сдерживается, чтобы не разреветься. Его растерянный взгляд обежал вокруг, в поисках помощи, зацепился за меня…
– А что плохого в том, что ребенок видит драконов? – негромко спросил я.
– Что? – женщина развернулась, впервые замечая присутствие свидетелей и машинально пытаясь вернуть в прическу выбившуюся прядь.
– Вы что‑то имеете против драконов? – продолжил я, ощущая, как нечто неприятное, разозленное ворочается внутри, отравляя каждое сказанное слово двусмысленностью.
Воспитательница непонимающе сморгнула, рассматривая меня. Круглое, еще молодое лицо на несколько мгновений стало глуповатым, пока она пыталась провести логические связи между поглотившей ее возней с ребенком и невесть откуда взявшейся антипатией к драконам… Попытка оказалась явно безрезультатной.
– Против драконов? – переспросила она в замешательстве. – Нет, нет…
– Тогда почему вы не позволяете мальчику рассказать о драконе? Тем более о своем драконе?
На ее скулах проступил нервный, пятнистый румянец. В первое мгновение я решил было, что женщину внезапно накрыло раскаянием, но потом понял, что она просто заметила значок на моей крутке. И снова ошибся, предположив, какая за этим последует реакция. Ни оживления, ни тревоги не появилось в ее глазах – женщина просто устало вздохнула, положив ладонь на плечо притихшего малыша.
– Понимаете… – негромко произнесла она. – Данек у нас особенный. Он все время рассказывает много вся кого. О том, что его папа – Капитан‑Лесоход. О том, что у них дома живет большая шакша. О том, что на выходных они ездили на мышиное пастбище… А вчера он рассказал ребятам, что у него есть настоящий конь, который пасется в его комнате. А позавчера, что у него есть собственный велосипед. И что мама ему купила верхохода…
– Купила, – серьезно подтвердил Данек, таращась на меня снизу вверх. – Только он убежал уже.
– Но он же сказал, что дракон выглядит не так, как на рисунке… – несколько озадаченно произнес я.
– Дань, – обратилась воспитательница к мальчику, – расскажешь, как выглядит верхоход, который от тебя убежал?
– Он такой большой и немножко зеленый, – авторитетно отозвался мальчик, для достоверности показывая руками, как велик был верхоход. – А еще у него длинные лапы, чтобы до верха доставать и на крыши забираться. А в темноте у него глаза горели, как… как солнце!.. Он капусту очень любил, – простодушно присовокупило дитя.
– Вы бы видели, какого красивого верхохода он нарисовал! – сообщила, улыбаясь, воспитательница и велела: – Беги к остальным!
На этот раз мальчик не возразил, помчавшись вприпрыжку к голосам в соседнем зале.
– Понимаете? – тихо спросила женщина, глядя ему вслед. – Ребятам про верхоходов рассказывали накануне на занятиях, но картинки не показали… Данек хороший мальчик, только постоянно сочиняет. Особенно с тех пор, как его отец ушел из семьи. Данек все время что‑то придумывает… Он фантазер, но меры совсем не знает.
– Ну… Разве это плохо? – слегка смущенно сказал я.
– С ним никто не хочет дружить, – пояснила воспитательница грустно. – Раньше, когда дети были помладше, ему все верили и Данек был постоянно в центре внимания, а теперь они понимают, что он просто сочиняет… И с ним никто не играет, его дразнят все время… Дети иногда бывают очень жестоки. И взрослые тоже. Особенно к тем, кто обманул их ожидания.
Она взглянула мне прямо в глаза. И мне вдруг подумалось, что вовсе у нее не такое уж простоватое лицо, а совсем даже напротив – мягкое и миловидное, только слегка утомленное и обеспокоенное. И что она едва ли на год‑два старше меня самого…
Извинительно улыбнувшись, женщина устремилась вслед за своим воспитанником.
Я задумчиво потоптался, бесцельно рассматривая стенды. Скопившееся в душе раздражение развеялось бесследно, И если кому и настала очередь испытывать неловкость – так это мне самому.
Верхоход – это такая горная тварь, величиной с лошадь, серо‑черная, закованная в костяной панцирь… И дело ведь не в том, что малыш перепугал и сочинил – многие дети так делают. Да и не так уж важно, стоит ли за ним настоящий дракон, если честно… Но вот отчего я готов был разозлиться на случайного человека только зато, что мне померещилось в безобидных репликах?
Со стены напротив на меня хмуро косил зауженным глазом злополучный монстр с гравюры. Действительно, странный зверь – тяжелый, плотный, наверняка неподъемный для таких крыльев. Кому пришло в голову назвать это чудище драконом?
…Выйдя из музея, я задержался на ступенях, щурясь от бьющего в глаза солнца, показавшегося нестерпимо ярким. Что‑то шуршало равномерно, под аккомпанемент сердитого, негромкого бурчания; «…и кому надо было тут резать, узоры всякие выцарапывать, будто кто и глядеть их станет под ногами‑то! А ты мети, да выскребай каждую щелочку, вычищай все эти загогулины… Нет бы, просто да гладко, как в приличных домах… Х‑художники!»
Невольно хмыкнув, я стал спускаться, аккуратно обогнув недовольного дворника, сметающего нанесенный сегодняшними экскурсантами мусор со ступеней.

В сумрачных недрах «Мышеловки» ни одного знакомого, к счастью, не обнаружилось. Только лениво бренчали для немногих присутствующих слушателей музыканты. Они узнали меня и приветственно замахали руками. Я вежливо поздоровался, но предпочел устроиться в самом дальнем и самом темной углу, где на меня не особенно обращали внимание, зато я мог видеть всех входящих в зал «Мышеловки». Думаю, нетрудно угадать зачем я вернулся сюда. Уж точно не раздавать автографы. Честно говоря, я почти не надеялся, что глазастая незнакомка снова появится, но ведь нужно же было попытаться?..
Зал постепенно наполнялся людьми, музыкой, дымом. Время шло. Секунды растягивались, как патока, но все же рвались и исчезали навсегда. Ночь брала город без боя. Дневные открытые лица неуловимо и решительно сменялись ночными смутными масками, смех – загадочными улыбками, пустая болтовня – многозначительными взвешенными репликами. Мир окутало сверкающее блестками звезд дымчатое покрывало.
Ждать дальше смысла не имело. Я разочарованно поднялся и стал пробираться к выходу. И небеса уступили: мелькнула у дверей стройная, хрупкая фигурка, оглянулась вокруг, выискивая кого‑то, полыхнула сиреневыми глазищами и столь же быстро исчезла в ночном мраке. Словно вампир.
Я ринулся вдогонку, но, естественно, уже никого не застал на входе. Только звезды глумливо ухмылялись с небес. Незнакомка снова испарилась бесследно, как это обычно случается с таинственными незнакомками.
Возвращаться в «Мышеловку» не хотелось, да и незачем было, поэтому я просто поплелся по улицам, инстинктивно пытаясь вспомнить свой вчерашний маршрут. Было бы любопытно выяснить, каким ветром меня унесло к Упокоищу. Последнее, что я отчетливо помню о вчерашних событиях – это пылающий костер, в котором сгорал деревянный дракон, завернутый в полетную куртку.
– Ой‑ой! Опять, опять ты здесь, – прошипел голос, знакомый до отвращения и цепкая рука с привычной лов костью ухватила меня за рукав.
– Что тебе, Туча? – осведомился я, рассматривая возбужденного Тучакку и сопровождавшего его унылого типа, облаченного в черное. Тип нервозно озирался, а когда заметил мой взгляд, немедленно, по‑волчьи оскалился.
– Гуляешь? – спросил Тучакка, как обычно не интересуясь ответом. – А не боишься, Птенец?
– Еще хоть раз назовешь меня Птенцом – я тебя убью, – сухо пообещал я, выдирая свой рукав.
– Как? – живо заинтересовался Тучакка. Его крохотные поросячьи глазки сверкали даже в темноте улиц. Я слегка растерялся от этого вопроса и пожал плечами:
– А как бы тебе хотелось?.. Скормлю своему дракону.
Немногочисленные на этой улице прохожие оглянулись, привлеченные громогласным и ликующим хохотом Тучакки. Его смурной дружок неуютно поежился, пряча голову а плечи. Ему явно нестерпимо хотелось слинять в ближайшую подворотню.
– Вот за что я люблю Птен… вас, – довольно ухмыляясь, наконец, сказал Тучакка, – так это за то, что вы всегда не в курсе свежих новостей… А вот не боюсь я твое чудище! – вдруг заявил он.
– В самом деле? – вяло отозвался я, чувствуя, как привлеченный разговором дракон пошевелился. Огни ближайших фонарей затрепетали разом, хотя в воздухе не ощущалось даже малейшего ветерка.
– Тихо! Тихо!.. – спешно проговорил Тучакка, невольно сникая и опасливо оглядываясь. – Я же не назвал тебя Птенцом!
– Ты назвал его чудищем, – пояснил я.
– Прошу прощения! –  немедленно крикнул Тучакка, почему‑то обращаясь к небесам, и добавил уже мне. – Я не хотел… – Он повертел головой, удостоверившись, что огни больше не вздрагивают. Его молчаливый друг как‑то незаметно все же сгинул в подворотне и теперь обозначался лишь смутным силуэтом.
Дракон не давал о себе знать, но я все еще отчетливо ощущал его присутствие, поэтому решил не затягивать общение.
– Послушай, я спешу… – начал было я, но Тучакка взмахнул протестующе руками.
– Погоди, погоди! Потом будешь спешить. По‑твоему, для чего я затеял этот разговор?
– Ты известный прилипчивый псих, – пробормотал я. – Только не понимаю, почему именно я особенно часто становлюсь твоей жертвой?
– А‑а! Не понимаешь? – как мне показалось, слегка обиженно отозвался он. – А потому, Птен… Кир, что ты однажды спас мне жизнь. Добрые дела вознаграждаются!
– Если бы я знал, что мой поступок вознаградится пожизненным общением с тобой, я бы, пожалуй, подумал еще разок, прежде, чем лезть в ледяную воду… – моя реплика прозвучала бесцеремонно, но мне надоело торчать посреди улицы в компании потрепанного, увешанного всевозможными коробочками, блокнотами, брелками сумасшедшего, больше напоминающего агрессивное пугало, чем человека.
– Прискорбно, прискорбно, – вздохнул Тучакка и поджал губы, состроив действительно удрученную гримасу, что было, впрочем, несложно при его вытянутой в вечной тоске физиономии. – Чему вас только учат в Гнезде? Так жестоко оскорбить человека, который всего‑то и хотел предупредить своего спасителя о грозящей его молодой жизни опасности. Протянуть, так сказать, руку помощи, как он когда‑то…
– Какой еще опасности?
– Я же говорил, что ничегошеньки вы не знаете! – фонтан искрометного энтузиазма моментально разнес вдребезги маску нарочитой грусти. – А то, что вчера до смерти избили одного из Птенцов, слыхал? По глазам вижу, что не слыхал… То‑то же!
– Как избили? – поражение и недоверчиво переспросил я. – Что ты несешь? Этого быть не может!
– Что, ваше мудрые наставники не сочли нужным предупредить вас?
– Я не верю тебе, – ошеломленно выдохнул я, чем, похоже, всерьез задел его.
Тучакка надменно вздернул подбородок и холодно заявил:
– Да, согласен, временами, я, случалось, передергивал факты просто потому, что был не совсем в курсе событий, но я никогда не лгу!
– Значит, ты ошибаешься! То, о чем ты сообщил невозможно по трем причинам: первое – дракон Птенца не допустил бы подобного, второе – никто не осмелился бы напасть на Птенца, и третье – кому это вообще понадобилось?
– Веские доводы, – согласился Тучакка. – А ты обратил внимание, какую из причин ты поставил на первое место, а какую на последнее? Еще полгода назад они бы безусловно поменялись местами. Кажется, ныне тебя не удивляет сам факт нападения?
Когда Тучакка хотел, он мог говорить вполне вразумительно, не торопясь, не брызгая слюной и не хватая собеседника поминутно за рукав. Мало кто из знавших этого потрепанного типа, – помеси человека с сорокой, – ведал, что статьи, написанные его рукой без правки берут в любые городские газеты.
– Ну… – я не знал, что возразить и задумался.
– Вот‑вот, Птенец, – кивнул серьезно Тучакка. – Поразмышляй на досуге. И не забывай смотреть по сторонам.
– Что произошло? На кого напали? Почему?
– Гнездо, как и следовало ожидать, немедленно забаррикадировало все входы и выходы, так что особенно много разузнать не удалось. Пострадал какой‑то парень, постарше тебя. Говорят, что драку он затеял сам, и в общем вел себя не слишком хорошо… Разозлил всех. А людишки сейчас и без того вздрюченные этими слухами о темных драконах, следах на телах убитых…
– Каких следах?
– Да ерунда все. Пустили слух, что на телах остались следы гигантских зубов. Смутное время, сам понимаешь. Много ли человечкам надо?.. – Тучакка поскреб когтистым пальцем переносицу, – Так, слово за слово, разгорячились все… Короче, побили они его. Поначалу распалились так, что забыли о драконе. А потом, когда поняли, что дракона‑то и нет – рассвирепели еще почище…
Я машинально покусал губы, размышляя. История казалась неправдоподобной. Драконы, которые вообще‑то, как правило, недолюбливали своих всадников или, в лучшем случав, относились к ним нейтрально, всегда поднимались на защиту, когда понимали, что партнерам грозит опасность. Особенно если речь шла о смертельной угрозе. Каждый дракон знал, что не может существовать без человека. Гибель всадника влекла за собой обязательную гибель дракона. Слишком тесен этот союз.
– Не понимаю… – честно признался я наконец, и Тучакка удовлетворенно покивал.
– Во всяком случае, неудивительно, что Гнездо поспешило подобрать хвосты. Если слух разойдется…
– Это все равно ничего не изменит. Я не знаю, что случилось с драконом этого парня, но в своем я уверен…
– Теперь люди знают, что это возможно… А они очень напуганы. Ты живешь не в Городе, ты не знаешь, как переменился он. Что‑то нехорошее зреет здесь. Говорят, что Тьма близко и драконы уже не справляются со своими обязанностями… Многие полагают также, что драконы сами служат Тьме, ибо слишком странные они…
– А еще говорят, что нет никакой Тьмы! – объявил вдруг скрипучим голосом незаметно подкравшийся спутник Тучакки, наконец осмелившийся оставить свою подворотню.

…Морозное злое оцепенение внезапно сковало мир вокруг. Исчезли люди, растаяли звуки, улегся ветер.
– Слышал? – беззвучно спросил я, остановившись на мосту и глядя, как неспешно движется вода внизу. Вопрос не требовал ответа и дракон, как обычно в подобных случаях, не отозвался.
– Что думаешь? Почему ты мне ничего не сообщил об этом? Вы, драконы, ведь всегда все знаете друг о друге?
«Зачем бы я стал сообщать тебе это?» – последовал равнодушный отклик.
– Ты знаешь, что произошло?
«Знаю»
– И что? – я с трудом удержался от крика.
Какое‑то маленькое существо, похожее на выдру, чистившее блестящую мокрую шерсть неподалеку, покосилось подозрительно, поколебалось и прыгнуло в воду.
«Почему ты полагаешь, что получишь ответ?» – в тоне дракона отчетливо прозвучала насмешка. – «Он несет пустую информацию, не имеющую для тебя значения…»
Отчего я не могу задушить его?
«… ты просто хочешь знать, стану ли я защищать тебя в случае повторения недавнего инцидента…»
– Не припоминаю, чтобы я просил тебя о защите, – мрачно огрызнулся я.
Дракон засмеялся безмолвно, и старый мост заскрипел жалобно, поверхность спокойной реки покрылась язвами водоворотов, а окрестные деревья тревожно зашелестели. Запоздалые влюбленные, неприкаянно бродившие в кустах на левом берегу и явно пытавшиеся разыскать место посуше, испуганно встрепенулись, таращась на взволнованную воду, и прытко сбежали, схватившись за руки. Всполошено вскрикнули сонные птицы.
Дракон снова не ответил на вопрос. Даже на свой собственный.
Я запрокинул голову к темным небесам, где тускло сияли далекие звезды, и где над самым горизонтом повисло остро сверкающее лютое Око Дракона, главная звезда созвездия Дракона, молчаливо и вечно наблюдающее за суетным копошением смертных.

…Морок развеялся. Город вновь наполнился жизнью. По мосту засновали гуляющие парочки и компании, норовящие зацепить любого одинокого путника и увлечь за собой. Близился осенний праздник Множеств и кое‑кто спешил отметить его наступление заранее.
Очередная шумная процессия, сопровождавшая ночную троллиную свадьбу, окончательно согнала меня с моста в нижний Город. Нижняя часть Города тоже располагалась на правом берегу Реки, но от центра ее отделяло русло притока. Здесь селились в основном небогатые горожане, приезжие, обладатели смешанной крови. Не то, чтобы эти районы считались трущобами, но ни один мало‑мальски приличный обыватель не сунется сюда лишний раз, да еще с кошельком, набитым деньгами. Кроме человеческих жилищ здесь как нигде много настроили домиков, хижин, шалашей ближайшие соседи людей – троллины, карлы, лесовики и тому подобный народец, по разным причинам, покинувшие родные селища и перебравшиеся в Город.
Час был не особенно поздний, и местное оживление еще не достигло даже точки кипения. В отличии от чопорного, ведущего достаточно размеренный образ жизни Верхнего Города, здесь самое веселье начиналось именно с наступлением темноты. Возможно потому, что значительная часть здешних обитателей являлись ночными созданиями.
С умеренным любопытством я понаблюдал за танцами кумарников, провожающих ушедшее лето и кличущих и без того уже неодолимо накатившую осень, потом двинулся к ближайшей переправе, собираясь вернуться домой, когда мелодия, показавшаяся смутно знакомой задержала меня возле одного из человеческих домов. Из распахнутого в ночь окна доносился тихий перелив свирели, напевающий песенку, сочиненную мною самим много лет назад. Вот не думал, что кто‑то еще помнит ее…
Я невольно остановился, прислушиваясь, восстанавливая в памяти полустертый рисунок, завороженный негромким напевом инструмента. Невидимый музыкант играл не для зрителей, и оттого его свирель звучала мягко, спокойно, тепло… Так, как звучал мой сенсорин в одиночестве комнаты еще до того, как песенка вырвалась и унеслась к другим.
– Вам помочь? – осведомился женский голос, любезный, но слегка настороженный.
– Что?.. – Я очнулся не без усилий. – А, нет, спасибо…
Женщина, появившаяся на крыльце того самого дома, откуда доносилась музыка, смерила меня внимательным взглядом, покосилась на распахнутое окно, поджала губы и снова скрылась за дверью. Через полминуты свирель смолкла.
Я повернулся, все еще поглощенный воспоминаниями и не сразу понял, от чего никак не хочет оторваться мой рассеянный взгляд. Точнее, от кого именно… Возле одного из редких на этих улочках фонарей стояла знакомая незнакомка в светлом плаще и разговаривала с обнявшейся парой – юношей и девушкой. Не прошло и мгновения, как они распрощались, засмеявшись напоследок, и парочка двинулась вдоль по улице, а девушка свернула вправо. В очень темный переулок… В самом деле – куда ж еще стремиться одинокой девице?
Я сорвался с места и понесся, как лист, подхваченный ветром. Налетел на какого‑то бродягу, прикорнувшего у стены дома, перепрыгнул через свернувшегося клубочком пса, едва не разнес вдребезги крохотный шалаш топтунов, которые вечно устраивают свои хлипкие жилища в самых неподходящих местах, и наконец вихрем вылетел в совершенно пустой переулок.
Нет, определенно, это не девушка, а привидение. Или галлюцинация. Куда она все время исчезает?
Я на всякий случай добрался до конца узкого и довольно грязного переулка, выглянул на соседнюю улицу, завернул в пустые ближайшие дворы. Никого, за исключением прыскающих, при моем появлении в разные стороны кошек. Впрочем, может быть, это были вовсе и не кошки…
Нет, постойте… Кажется, в дальнем конце двора светлый силуэт скрыла одна из дверей двухэтажного темного особняка. Ни одно из окон в доме не светилось.
Куда ты?! – взвыл с отчаянием внутренний голос, когда я не раздумывая бросился в ту сторону. Но я привык не слушать внутренние голоса, ибо один из них всегда принадлежал дракону, а его временами мне слышать очень не хотелось.
Дверь тихонько скрипнула, открываясь.
Ничего особенного – грязный, захламленный, неосвещенный закуток. Лестницу на второй этаж я обнаружил только хорошенько стукнувшись коленом о перила. От боли из глаз посыпались искры, и надо полагать именно они позволили мне заметить другую дверь, из‑под которой выбивалась едва различимая полоска света.
Пригнувшись и машинально поглаживал пострадавшее колено, я подошел поближе, вслушиваясь. Прошла целая терпеливая минута, прежде, чем я позволил себе поверить, что и в самом деле ничего не слышу. Однако эта минута стоила мне целого часа жизни, когда внезапно я ощутил, как нечто мягкое и пушистое погладило мою шею, а нечто маленькое и быстрое пробежало по рукаву, цепляясь коготками. Я сдержал судорожный вздох и шагнул поближе к двери, надеясь не сбить ничего из громоздившегося вокруг хлама.
Зачем тебе это нужно? – безнадежно стенал внутренний голос. – Куда тебя несет? Думаешь разумно вламываться в чужой дом и красться здесь, как ночной вор? А если тебя поймают?.. Птенец! – добавил он презрительно и я с трудом избавился от впечатления, что говорю не с собой, а с драконом. Только ему удавались такие исполненные отвращения реплики. Но к счастью дракон помалкивал.
Следующая дверь открылась от легкого толчка. За ней обнаружилась пустая, опять‑таки заваленная старыми вещами комната с закрашенными стеклами в окнах, единственным признаком жизни, в которой, была жалко тлеющая свеча. Свечу предусмотрительно поместили в чашку с водой. Ни людей, ни новых дверей здесь не было. Тот, кто зажег огонь вышел по своим делам, вероятно, тем же путем, что и вошел, значит искать здесь больше нечего.
По моим ногам стремительно шмыгнула крыса, забилась в щель между вещами на полу и неодобрительно уставилась на меня оттуда блестящими глазками. Взгляд ее показался мне нехорошо разумным. Но отступать только из‑за неудовольствия крысы не хотелось. Поэтому я вошел и внимательно огляделся, надеясь обнаружить невесть что. Конечно, разумнее было бы совсем оставить эту затею или попытаться хотя бы заглянуть на второй этаж, но первый вариант мне не нравился в силу вполне понятных причин; а что касается второго этажа – что‑то подсказывало мне, что ничего, кроме ненужного хлама, в этом заброшенном и нежилом доме я не найду. Единственный огонек горел здесь, следовательно, и смотреть следовало здесь…
Понадобилось не так уж много времени, чтобы обнаружить, что часть досок в полу приподнимается без особых усилий и под ними раскрывается черный зев провала. Оттуда несло запахом сырых камней и плесени, но лестница, начинавшаяся чуть пониже края люка, выглядела вполне крепкой и новой.
Внутренний голос смирился и не попытался даже протестовать, когда я поставил ногу на первую ступеньку.
Темнота, тишина и промозглый холод подвала окутали меня. Расставив руки, я коснулся противоположных, покрытых склизким налетом каменных стен. Единственный неширокий ход вел прямо, и с одной стороны это было хорошо – не нужно плутать бес толку, но с другой стороны спрятаться здесь было абсолютно негде.
От кого это ты собрался прятаться? – встрепенулось второе я нервно.
Забравшись так далеко поворачивать смысла не имело, поэтому я двинулся вперед, время от времени брезгливо касаясь руками стен, чтобы не терять ориентиры и запоздало жалея, что не прихватил с собой огня. Ход оказался длинным и вел под уклон. Он был, пожалуй, даже слишком длинным. Через некоторое время у меня создалось впечатление, что я не только покинул территорию дома, но и вышел на соседнюю улицу. Вокруг по‑прежнему царила всепоглощающая тьма, однако вскоре мне стало казаться, что я вижу впереди смутные блики и отсветы и, вроде бы, слышу голоса. Нет, точно, это голоса! Распевают тягучую медленную песню с подвываниями. Как музыкант вынужден сообщить, что более немелодичного и неприятного на слух произведения я не слышал. Вдобавок обнаружилось еще одно нововведение – коридор начал ветвиться. Временами мои пальцы проваливались в пустоту. А когда свет стал более отчетливым, я убедился, что в каменных стенах появились проходы с обеих сторон, В одном из таких проходов спокойно сидела гигантская коричневая крыса, одарившая меня равнодушным взглядом.
Честно говоря, к этому моменту мне меньше всего хотелось отыскать свою незнакомку в таком отвратительном месте. Единственное, что все еще заставляло меня двигаться дальше – это разбуженное любопытство. О существующих под Городом, сохранившихся с давних времен, подземных ходах я слышал в детстве, и как все дети бесстрашно и безрезультатно пытался их посетить. Говорили, что в подземельях с древности хранятся всяческие чудесные вещи и можно обнаружить много странного. Пару раз мне даже доводилось спускаться под землю, но ничего особенно привлекательного я, как и многие другие, там не нашел. Может быть, искал не там? Повзрослев, я рассудил, что подземные ходы являются, скорее всего, обычными канализационными коммуникациями, как старого, так и современного города, а если что‑то странное там и было, то его давным‑давно растащил бы маленький народец, соседствующий с людьми.
Вынужден признать, похоже, я ошибался, Вряд ли этот длинный каменный ход проложил владелец двухэтажного дома, чтобы хранить зимой картошку и квашеную капусту.
Слитный хор, упоенно выводящий медленную песню, поделился на отдельные мужские и женские голоса. Не думаю, что хоть кого‑то из певцов обладал достойными вокальными данными, а если и обладали, то они его умело маскировали. Хуже было то, что ни один из них не имел даже приличного слуха. Но пели они самозабвенно.
К запаху каменной сырости прибавился аромат дыма и еще чего‑то, едва уловимого и скорее приятного. Стало заметно светлее. На склизких сизых стенах вокруг заплясали оранжевые, трепещущие отблески огней, пылающих впереди. Слева, на каменном выступе флегматично восседал крапчатый паук, величиной с блюдце. Честно говоря, мне даже померещилось, что он покачивается в такт мелодии.
Прижавшись спиной к противоположной стене, предварительно убедившись, что на ней нет насекомообразных ценителей скорбной музыки, я сделал еще несколько осторожных шагов, оставшихся до конца хода. Зыбкий, неяркий свет неравномерно расплескивался вокруг, вперемешку с тенями и это давало мне шанс хоть какое‑то время оставаться незамеченным. Опасливо выглянув из‑за угла, я испытал ни с чем не сравнимое ощущение вернувшегося сна.
Ход не заканчивался, а всего лишь прерывался. Он вливался в обширное помещение с закругленными углами, чтобы продолжиться на другой его стороне. Однако основное действие происходило, похоже, именно здесь. В центре каменного пузыря пылал небольшой костерок, вокруг которого разместились уже знакомые мне фигуры в звериных масках. Фигуры собрались в круг, ухватили друг друга за руки и неторопливо раскачивались, распевая нечто зловещее на незнакомом языке. Их темные бесформенные балахоны‑плащи лениво колыхались, скрадывая очертания силуэтов. А в прорезях масок остро сверкали глаза. Длинные угольно‑черные тени стлались по поверхности вогнутых стен и нависали над людьми, рождая странный эффект двойственности происходящего. Молчаливые бесплотные тени выглядели более жутко, чем их поющие обладатели.
Песня закончилась. Люди разорвали круг, опустив руки, и зашевелились, как мне показалось облегченно. Их было меньше, чем мне померещилось сначала – около двадцати человек. Черные тени удваивали количество. Приземистый некто в маске рыси палкой пошевелил огонь, заставляя его полыхнуть поярче и выбросить вверх сноп искр. Протесты остальных присутствующих, немедленно закашлявших, он отмел повелительным взмахом руки. «Рысь» повел вокруг внимательным взглядом, и мне даже показалось, что он заметил меня, но опасения оказались напрасны. Закончив смотр и вынудив некоторых из своей паствы виновато потупиться (надо полагать за пение без должного воодушевления), «Рысь» заговорил величаво и громогласно:
– Вы знаете, о, братья и сестры мои, что привело нас сюда!
– Знаем! – слегка вразнобой подхватил хор, шевельнувшись.
– Пришло время! – объявил «Рысь».
– Пришло! – не стали возражать слушатели.
– Время страшное, время смутное, время свершений! – завопил на одной ноте пронзительный женский голос, заставивший вздрогнуть не меня одного.
– Верно, сестра моя, – согласился «Рысь», кивнув фигуре в маске неопределенной птицы. – Время свершений! Старые дни поклонения и подчинения уходят! Те, кто владели нашими душами, покинули праведный путь! Мы не верим им!..
– Не верим! – взвыл хор дружно.
– Что ждет лжецов?
– Смерть! ! ! – присутствующие заметно оживились.
Один из «братьев и сестер» в маске енота бросился к стене, где лежал плотно спеленатый длинный тюк, подтащил его к костру, развернул… V меня на несколько мгновений оборвалось сердце, когда я различил человеческие ноги, руки в перчатках и знакомую куртку со значком. Но потом над воротником куртки показалась тряпичная голова с наскоро намалеванным лицом и волосами из пакли. К одной из рук чучела был привязан картонный драконник.
«Енот» горделиво продемонстрировал его зрителям, беззастенчиво выдавая авторство сего уникального произведения. Присутствующие одобрительно заворчали. Стоявшие рядом похлопали «енота» по плечам. «Рысь» удовлетворенно кивнул, едва не уронив свою маску.
– Это он! – молвил негромко, но торжественно «Рысь». – Я узнаю лик врага…
«Ух, ты» – подумал я, невольно прижимаясь поближе к стене.
Между тем другая маска – лисицы – вытянула откуда‑то из‑под своей хламиды длинную, заостренную на одном конце палку, украшенную грубой, но выразительной резьбой, которая недвусмысленно давала понять тем, кто не уловил сходства сразу, что именно обозначает этот жезл. Палка угрожающе вознеслась над распростертым на полу пугалом.
– Они символизируют чистоту?! – вопросил «Рысь».
– Ложь! – рявкнул хор.
«Лисица» с размаху вонзила кол в живот куклы. Я инстинктивно сморщился.
– Они символизируют самоотверженность?!
– Ложь!
Из распоротого живота куклы поползли клочья соломы.
– Они символизируют защиту? – не унимался заводила.
– Ло‑ожь! – истерически закричали слушатели, и добавили уже от себя: – Смерть лжецам! ! !
– Да вспыхнет священный свет, означающий гибель проклятья рода человеческого!..
У меня зазвенело в ушах, и я не сразу сообразил, что они собираются делать дальше. А когда понял – спешно попятился, предчувствуя дальнейшее. Соломенную куклу подхватили в несколько рук и швырнули в костер. Ленивое пламя удивилось, опасливо облизнуло подарок и вдруг полыхнуло ярко и весело. Тряпки и солома занялись моментально. Однако если для маленького костерка здесь места было предостаточно, и воздух успевал вентилироваться, то большой огонь немедленно заволок весь каменный пузырь едким дымом. Некоторые люди, отчаянно кашляя, стали сдирать с себя маски, тереть руками слезящиеся глаза, задирать балахоны, прикрывая рты. И я зачарованно замер, вглядываясь в их покрасневшие физиономии. Среди чужих лиц я с изумлением заметил несколько знакомых – приземистый толстяк в маске рыси был лавочником Баско с Приречной улице Верхнего Города, вон тот чернявый тип под маской жука привозил зелень к нам в Гнездо, а женщина под маской лисицы, только теперь выронившая из рук свой кол, чтобы закрыть лицо ладонями, была лучшей в Городе швеей, по словам Джеанны, которую я как‑то сопровождал к ее дому…
Обычно солома горит быстро и бездымно, но то ли ее, то ли тряпки пропитали какой‑то дрянью, так что через несколько мгновений помещение наполнилось ядовито воняющим дымом и люди, позабыв обо всем, ринулись к выходу. Я стремительно прыгнул в сторону, свернув в ближайший боковой коридор, и тут же налетел на нечто мягкое, большое и теплое. Нечто толкнуло меня к стене, зажало своей ладонью мой рот и прошипело неожиданно знакомым голосом:
– Тихо, Птенец! Не трепыхайся…
Отсвет бушевавшего за углом огня все же позволял рассмотреть кое‑что, и я потрясенно вытаращился, узнавая Вевура. Он тоже заметил это и подмигнул, усмехнувшись.
– Какая встреча… Ты определенно сумасшедший, Птенец! Что ты здесь делаешь?
Я мотнул головой, освобождаясь, но промолчал, дожидаясь, пока последние певчие звериного хора, задыхаясь и кашляя, пронеслись мимо. Дым стелился за ними тяжелым шлейфом, цепляясь за полы балахонов и словно умоляя задержаться и закончить спектакль. В наш коридор дым почти не проникал, и дышать здесь можно было относительно спокойно.
– Ты, я так заметил, всегда выбираешь странные места для ночных прогулок? – полюбопытствовал Вевур, изучая меня пристальным взглядом. – Вчера кладбище, сегодня… Как ты сюда попал?
– А как вы сюда попали? – осведомился я, сдерживая кашель.
– Пришел вот по этому самому коридорчику, – пояснил вполне дружелюбно Вевур, кивая в направлении основного хода. – Вошел в дом, открыл люк и спустился по лестнице…
– Вот и я так же… – проворчал я.
– Смелый Птенец! Просто до безрассудства… – задумчиво сообщил отсутствующим слушателям Вевур. – И зачем же тебя понесло в это пекло?
– А вас?
– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?
– Только когда не вижу оснований давать ответ.
– Гм, – Вевур помахал ладонью перед лицом, разгоняя дым. – Разумно, хотя и не вежливо… – Он выглянул в центральный ход, огляделся и, не спеша, направился к месту последних событий.
Я машинально двинулся за ним, просто потому, что дыма там теперь было меньше, чем в везде. Костер еще пылал, но уже чистым и ровным огнем. От соломенного чучела остались лишь лохмотья, почерневшая, хотя почти целая куртка и клочок драконьего крыла. Чуть в стороне валялся деревянный кол, брошенный швеей, и Вевур первым делом поднял именно его. Смахнул пепел, погладил, любуясь.
– Надо же, – хмыкнул он наконец. – И впрямь он. А я‑то сомневался… Не‑ет, это работа на века…
– Что именно? – переспросил я, разглядывая потемневшую деревяшку.
– А вот это, – Вевур с гордостью протянул мне кол на ладонях. – Вот ради этой безделушки я и потащился на это гнусное сборище идиотов и полтора часа терпел самодеятельный спектакль…
– Полтора часа?
– Ты явился только к финалу. Тебе повезло больше. Или меньше. Лично я не могу понять зачем ты вообще сюда сунулся. Убить они, конечно, тебя бы не посмели, но… Бедняги могли здорово перепугаться, узнав, что у их игрищ есть свидетель, а напуганные люди способны на непредсказуемые поступки… – Вевур принялся аккуратно разбрасывать костер, выдернул куртку, встряхнул ее, продемонстрировал мне и вздохнул: – Видишь?
– А кто они? – поинтересовался я.
– Они считают себя потомками и наследниками некоего Круга Зверей… Но на самом деле они всего лишь мелкий сброд, неучи и недотепы. Лавочники, ростовщики, купчихи… Сами боятся того, что творят,
– Что за Круг Зверей?
– Стыдитесь, молодой человек, – Вевур укоризненно посмотрел на меня. – Вам нельзя не знать такие очевидные вещи. Ибо именно Круг Зверей в свое время был идейным вдохновителем Великого Похода против Драконов. Под его руководством и было истреблено поголовье ваших могучих партнеров…
– Это вы про Великую войну?
– Ну да, про очередную великую войну, – сделав загадочный упор на втором эпитете, подтвердил он. Задумчиво взвесил кол на ладони и закончил: – Хотя эта война, безусловно, была великой. После нее Круг Зверей распался. Позднее его уцелевших членов добили благодарные потомки в смутный период… С тех пор сохранились лишь некоторые вещи, такие, как например, этот жезл, невесть как попавший в руки местным болванам…
– Отчего же они болваны? Мне понравился спектакль. Забавный.
– Для талантливого музыканта у тебя очень непритязательный вкус, – проворчал Вевур. – Это убогое зрелище не имеет ничего общего с настоящим действом Круга. В нем состояли умные, серьезные люди. Система охраны у них была просто восхитительной. Тебе бы никогда не удалось бы подкрасться к ним незамеченным, а если бы удалось, то это была бы последняя глупость, сотворенная тобой в жизни… Те ребята не шутили. Они воевали с драконами, и, заметь, весьма успешно.
– Откуда вы это знаете?
– Из книг, разумеется. После победы Круг Зверей пользовался большой популярностью и каждый писака считал своим долгом осветить модную тему. Загляни в библиотеку…
– Зачем вам этот кол?
– Это не кол, невежда, – возмутился Вевур. – Это Жезл, выполненный между прочим рукой самого Сандрера Резчика, по древним канонам. Символ плодородия, жизни и… м‑м, чего‑то еще, – Он повертел жезл в руках. – Я собираю подобные безделушки… Как‑нибудь заходи. Покажу тебе мою коллекцию. Профессия кладбищенского смотрителя и старьевщика по совместительству иногда подкидывает мне любопытные предметы.
– А как вы узнали, что отыщете кол… то есть жезл именно здесь? Вы ведь не случайно сюда заглянули?
– Мне подсказал один давний приятель. Член этого псевдокруга, Обмолвился недавно, что видел кое у кого кое‑что… Конспиратор, – улыбнулся Вевур. – Вычислить было несложно. Я, собственно, зашел просто взглянуть, но раз уж так получилось… – Он сунул деревяшку под свои лохмотья и спросил дружелюбно.
– Ну, а тебя чем заманили в это логово?
– Искал одного человека, – ответил я неохотно. – Мне показалось, она… он сюда завернул.
– Она, – задумчиво повторил Вевур с непонятной интонацией. – Эта твоя «она» завлекает тебя в странные места, ты не находишь?.. Ну‑ну, не сверкай глазами. Это я так, к слову… – Он рассеянно огляделся, вздохнул и сказал: – Пойду, пожалуй. Больше здесь ничего интересного не обнаружится. Да и как бы лавочники не вернулись за имуществом…
Вевур повернулся к выходу, а я почти невольно потянулся к черной арке, ведущей в противоположную сторону. Темнота за ней казалась плотной и подвижной, как вода, поглощавшей даже свет огня.
– Не лез бы ты туда, парень, – негромко сказал мне в спину Вевур, и голос его прозвучал неожиданно тревожно. – Свою порцию приключении на сегодня ты уже получил.
– Что там?
– Кто ж его знает. Только полный безумец полезет в эти катакомбы. Эти подземелья старше Города. Естественно никаких толковых планов и описании не сохранилось. Там плутают даже пещерники с их врожденным инстинктом. Хочешь неприятностей на свою задницу – вперед! Могу показать еще десятка два подобных входов…
– Отлично, – кивнул я. – Если вам это не оставит труда…
Вевур усмехнулся и ушел. Я пошевелил ногой догорающий костер. Под углями обнаружилось еще один уцелевший кусок драконьего крыла… Кстати, о драконах. Что‑то давненько я не слышал…
«Я здесь», – дымный воздух колыхнулся, – «Жду, когда ты закончишь терять время попусту»
– Почему попусту? – Я невольно засмеялся. – Очень познавательно. Узнал столько нового… А ты слышал о Круге Зверей?
Честно говоря, я не ожидал ответа, но получил его.
«Слышал», – признался дракон. – «Все драконы, даже рожденные после Смутных Эпох слышали о Круге. Это обязательное знание»
– Почему?
«Потому что Круг не уничтожен окончательно и способен к возрождению. Он опасен»
– По‑твоему все эти лавочники и… – Я не успел договорить.
Тяжкий вздох исполина загасил оставшиеся огни и в темноте прозвучало презрительное:
«Не старайся быть глупее, чем ты есть, человек»
Пробираться к выходу пришлось в полном мраке. Свеча в верхней комнате догорела до утонувшего в плошке огрызка. Я на ощупь отыскал дверь, вторично стукнулся пострадавшим коленом о перила и наконец выбрался на улицу, с наслаждением вдыхая прохладный ветер. Безмолвное здание равнодушно таращилось в ночь темными окнами.

Привратник у входа в Гнездо укоризненно вздохнул при моем появлении, но без комментариев распахнул сворки дверей и позволил пройти. Как всегда я подавил нестерпимое желание виновато оправдаться – рудимент ушедшего детства, и помчался по центральной лестнице. Серьезные лица великих, чьи портреты в парадных рамах украшали стены, провожали меня задумчивыми взглядами. Каменные барельефы, изображавшие в основном драконов, демонстративно отворачивались.
– Кир!.. – кто‑то окликнул меня так негромко и бесплотно, что я немедленно остановился и огляделся, надеясь, что это привидение.
С наступлением ночи большую часть светильников гасили, оставляя только светлячков под портретами, поэтому я не сразу заметил тоненькую фигурку, выступившую из боковой ниши. Фигурка поманила меня и пришлось пойти следом, хотя мне ужасно хотелось спать.
Вслед за белокожей, хрупкой, как цветок и нестерпимо рыжей девушкой, имя которой вечно вылетало из моей памяти, я протиснулся через полуоткрытую створку окна наружу. Туда, где узкий каменный выступ кольцом охватывал здание, служа нам своеобразным, хотя и несколько рискованным убежищем от наблюдательных глаз старших.
Впрочем, всем давно было ясно, что тайное убежище ни для кого в Гнезде не является тайной. Это детишки могут тешить себя иллюзиями, не замечая, что под их секретным карнизом, как правило, кружат раздраженные драконы, страхуя неосторожных. Повзрослев, мы понимали это, но к тому времени уже получали бессрочный пропуск в Город и необходимость в тайных убежищах исчезала. Кроме того, мы обзаводились собственным личным и чрезвычайно строгим стражем.
Но традиции сохранялись.
– А‑а! – обрадовано сказал кто‑то из темноты. – Вот и они…
– Я же говорила, что Таянна точно сумеет не заснуть, дожидаясь его, – донесся громкий, демонстративный шепот.
Нежная кожа Таянны, освещенная падающим из окна светом, стала такой же темной, как ее рыжие волосы. Я сделал вид, что ничего не заметил.
Было довольно темно, но на фоне серебристой стены Гнезда можно было без труда различить привычную с детства компанию, разместившуюся рядком на узком карнизе, как птицы на ветке. Одиннадцать человек моего курса плюс Таянна, которая на год младше. Даже Аяр пришел.
– Иди к нам, Кир, – позвал голос Джеанны, и я стал пробираться к ней, переступая через чужие колени и каждый раз замирая ненадолго, чтобы переждать шальной ветер.
– Где это тебя носило? – лениво осведомилась Джеанна, когда я устроился рядом. – Мало тебе неприятностей?
– Одной больше, одной меньше, – отозвался я,
Сидевший слева Чаро молча сунул мне кружку, до краев наполненную его фирменным напитком, хлебнув который вы либо рискуете тут же на месте умереть от разрыва сердца, либо до конца жизни клянчить у Чаро рецепт, завещанный ему предками.
– Гм, – я сунул нос в кружку, убедился, что это именно то, о чем я подумал и озадачено спросил:
– По какому случаю торжество?
– Тинар умер вечером, – ответил кто‑то невидимый и неузнаваемым голосом.
– Говорят, что его избили в Городе, – подхватил немедленно вмешался Шаур, который, естественно, не мог допустить, чтобы сенсацией делился кто‑то другой.
– Так это был Тинар… – медленно выдохнул я, переваривая новость.
Несмотря на обычную достоверность сведений Тучакки, я, пожалуй, так до конца и не поверил, что рассказанная им история – правда. Но теперь, когда у мифической жертвы появилось реальное имя, отрицать свершившийся факт было бессмысленно.
– Ты слышал что‑то? – спросила Джеанна, и я почувствовал, как остальные потянулись к нам, рискуя сверзиться с карниза. Не видя их, я ощущал в темноте взгляды – внимательные, недоверчивые, ожидающие и… да, растерянные.
– Так, краем уха… – неопределенно отозвался я и передал рассказ Тучакки.
Мгновение после этого царило всеобщее молчание. Каждый переваривал услышанное и готовился объявить, как я недавно: «этого не может быть!». Но первой заговорила рассудительная Имеритта, разом сбросив ненужные реплики.
– Что могло случиться с его драконом? – она смотрела на меня, но вопрос был обращен ко всем.
– Насколько мне известно, – неторопливо отозвался Нихор и я прямо‑таки видел, как он привычно потирает лоб над сросшимися бровями, будто сгоняет растрепанные мысли в одно целое. – Тинар вполне ладил со своим драконом…
– Все мы вполне ладим… – отозвался хмуро Вейто. – До поры, до времени.
Джеанна, прищурившись, неприязненно покосилась на него.
– А вот то, что он сам затеял драку – вполне возможно, – Нихора было не так‑то легко сбить с толку и если уж он начал говорить, то высказывал все, что хотел, чтобы вновь умолкнуть надолго.
– Драки – драками, – возразила Аллиа. – И раньше случалось, что наши дрались с горожанами, но до смертоубийства не доходило.
– Потому что не хотели связываться с драконами… – подсказал кто‑то.
– Правильно, хотя и не только поэтому. В конце концов не всякая драка заканчивается смертью, а я слышала, что Тинара избили просто зверски, несмотря на присутствие дракона…
– Или вопреки его присутствию, – негромко вставила Джеанна.
– Тинар, конечно, вечно нарывался на склоки, – снова заговорил на редкость словоохотливый в этот вечер Нихор. – Но убивать его было в общем‑то незачем. Следующим утром он обычно уже братался с теми, с кем дрался ночью…
– Может быть кто‑то специально разозлил горожан? – предположила Джеанна.
– Зачем?
– Чтобы натравить горожан на Птенцов и доказать, что драконы тоже не всесильны, – осененный внезапной догадкой сказал я.
– Зачем? – на этот раз вопрос задал один только Аяр, и вместо меня ответила Аллиа:
– Ты, Аярчик, когда в последний раз был в Городе?
– Ну… – Аяр подумал немного и сказал с сомнением: – Давно.
– А друзья там у тебя есть?
– Ну…
– Ты, Аяр, летаешь слишком высоко над облаками. И так увлечен своим драконом, что забываешь смотреть вокруг.
– Допустим, – спокойно кивнул Аяр. – Тогда, может быть, тебя не затруднит пояснить мне то, что вам кажется очевидным?
– Город изменился, – словно сам себе сказал Вейто. – Люди стали другими. Они опасаются нас. И возможно, не зря.
– Что ты этим хочешь сказать? – резко осведомилась Джеанна.
– Только то, что мы сами не всегда знаем, какой силой владеем,
– Говори за себя! – сердито бросила девушка. Похоже, любая реплика Вейто вызывала у нее раздражение. Даже вполне справедливая.
– Честно говоря, мне показалось, что горожане просто встревожены теми убийствами… – вставил мирную реплику Аяр прежде, чем смутно забрезжившая ссора разгорелась.
– Город большой. Там каждый день кого‑то убивают…
– Я слышал кое‑что. Многие полагают, что странные трупы – плод ночных прогулок некоего Темного дракона.
– Да с чего они вообще решили связать этих несчастных с драконами?
– Смотрите!.. – вдруг вскрикнула молчаливая Таянна, вскакивая. Нихор, сидевший рядом, поспешно ухватил ее, страхуя.
Девушка указывала на Город, отсюда, с высоты похожий на темное море, полное золотых рыбок‑огоньков. Рыбки непрерывно двигались, меняясь местами и исчезая. Зрелище было красивое, но привычное. И лишь приглядевшись, мы заметили то, на что указывала Таянна. Мерцающее море огней словно накрыла темная дымчатая тень, имеющая смутные, но различимые очертания.
– Так это правда… – потрясение выдохнул кто‑то. Город обнимала тень гигантского темного дракона.

Монстр. Где‑то в Городе…

Он всегда был таким, как все. Неотличимым от других настолько, что никто и никогда не запоминал его имени и внешности с первого раза, никто не выделял его среди других, никто не замечал его до тех пор, пока не возникала необходимость обнаружить его присутствие. Далее для вечно замотанных родителей он был просто одним из нескольких детей–недостаточно плохой, чтобы сердиться, недостаточно хороший, чтобы гордиться, 
А он? А он всегда знал, что он другой. Не такой, как все, кто не замечает его. 
И когда нечто, смутно дремавшее в его сознании, наконец, расправило крылья–он осознал свою уникальность. 
Впервые это случилось давно, еще в юности. 
Весенний день заканчивался, он только что распрощайся с девочкой, милостиво согласившейся позволить ему проводить себя до дома. Девочка была мила, в меру вздорна и весьма самолюбива, как все хорошенькие барышни. Ее рыжеватые мелкие кудряшки задорно шевелил ветер. На пухлой, беловато‑розовой, как зефир шее переливались дешевенькие, но озорно подмигивающие желтые камешки, нанизанные на нитку. В отороченном лентой разрезе вышитой юбки то и дело завораживающе мелькали округлые, молочного оттенка, гладкие коленки. 
В паре с ним она оказалась случайно, потому что рассорилась со своим ухажером. Но Он еще питал какие‑то иллюзии до порога ее дома. Ровно до тех пор, пока барышня, в ответ на его предложения встретится снова, не посмотрела на него так… Не то, чтобы сердито или обиженно, скорее с недоумением. Как будто вообще только сейчас обнаружила его наличие. 
Острая, безысходная обида, как заноза, засаженная чужим рассеянным взглядом в его душу, разбудила что‑то. Что‑то шевельнулось там, глубоко. Болезненное и при этом невообразимо волшебное, вливающее в него силы, наполняющее его скучную жизнь неожиданным светом и красками… 
Он вдруг, четко осознал, что именно может сделать, чтобы вынуть из сердца занозу. Чтобы разом разрешить все терзающие его сомнения. Чтобы отсутствующее выражение исчезло из глаз надменной девчонки. Хотя в какой‑то момент он понял, что и девчонка‑то его уже не слишком волнует. Его завлекло то, что жило в нем самом. Что позволяю остро и внимательно смотреть на мир вокруг. Что позволяло вдыхать воздух полной грудью, различая оттенки запахов и чувств  – страх, желание, боль, гнев… Он, как хищник, как умелый, великолепный хищник, выслеживал свою добычу, чтобы в нужный момент нанести удар и уйти безнаказанным триумфатором… 
Он выследил ее. Он уволок ее буквально из‑под носа зазевавшегося ухажера и далее успел полюбоваться на его озадаченно‑обиженную физиономию бедняга полагал, что кокетливая барышня просто бросила его. Он успел вдоволь насмотреться в полные ужаса и изумления глаза своей жертвы, которая беззвучно билась буквально в нескольких шагах от возможного спасения. И понимала, что ей не уйти… 
Хотя нет. Тогда он все‑таки был недостаточно опытен, спешил и нервничал, поэтому бедняжка почти ничего не успела осознать, и толком насладиться происходящим ему не удалось. Впрочем, экстаз был, вне всякого сомнения. Но лишь позже Он понял, что этот экстаз, сродни длительному оргазму, приходил не в кульминационный момент гибели жертвы, а в процессе осуществления задуманного. Пока он был охотником. Пока он искал, планировал, выжидал, выставлял свои силки, обдумывал каждый следующий шаг… 
А жертва? Опустошенная жертва вызвала у него омерзение и желание отомстить за то, что все уже кончилось. Что уже нельзя повторить заново. Пустая оболочка, фантик от конфеты, лишившийся сладкого содержимого, да еще и вызывающий смутное чувство вины. Он уничтожал то, что отработало свое. Что не может вернуть пьянящее чувство полета. Потому что Нечто в его душе, Повелитель, всесокрушающее божество внезапно исчезало, оставляя его наедине с только что содеянным. С его страхом. С его истинной сущностью трусливого существа, которое без присутствия Повелителя никогда бы не осмелилось ни на что подобное. И которое алчно жаждало вновь пережить всемогущество. 
Он помнил в какой ужас пришел, обнаружив возле себя бездыханное тело своей первой жертвы. Страх, вперемешку с отвращением выворачивал его наизнанку. Он сдирал с себя одежду, казалось, пропитанную смертью. Он бежал, как можно дальше… Тогда он уехал из своего родного городка, лелея в душе странную смесь ужаса и желания. Желания повторить. Снова ощутить в себе нечто, разворачивающее всесильные крыла… 

Четвертый день Листохода.

Утро я провел в библиотеке, пытаясь раздобыть любую информацию о Круге Зверей. То есть это уже потом я стал искать любую, а первоначально я пожелал получить вполне конкретную и наткнулся на совершенно неожиданное препятствие. Никаких особенно интересных упоминаний о Круге в основном фонде нашей обширной библиотеки не нашлось. И когда очередной библиотекарь, вернулся ни с чем, виновато разводя мохнатыми лапками, я серьезно задумался. Не может быть, чтобы в нашей библиотеке не содержалось сведений о таком заметном явлении. Во всяком случае сведений не только справочного характера… Помнится, Вевур говорил что‑то о модной теме, которую освещал каждый уважающий себя «писака»… И где все? Уж чем‑чем, а либерализмом мышления и букинистической жадностью Гнездо славилось издавна. Значит, книги должны быть. Так кому понадобилось прятать сведения о Круге Зверей?
Или не такое уж значимое было это явление?
Впрочем, кое‑что я все‑таки получил. Десяток учебников и исторических сборников, где Круг упоминался несколькими короткими нейтральными строками. Да, – утверждали учебники, – была такая подпольная организация. Ее члены носили маски зверей и птиц, чтобы скрыть свои лица, отсюда и название. Политикой Круга было поголовное и одновременное истребление драконов, ибо по их мнению они несли в мир смуту и зло. В организации состояли люди из разных слоев населения. В разное время ее членами числились и некоторые известные исторические личности, такие как Миран Лесовинный, Каэр Умач, Рарисса Шаоко и многие другие. Состоял в Круге Зверей и печально известный Гарим Мертвоголовый, но покинул его, не сойдясь с остальными членами общества в вопросах тактики. Умело проводимая управлением Круга политика и агитация привлекли на его сторону большое количество простых людей. Во время Великой войны Круг Зверей перешел на легальное положение. Под его руководством была осуществлена крупномасштабная операция по уничтожению драконов, имевшая прискорбные последствия. В годы депрессии и упадка, наступившие после Войны, Круг распался, хотя в последующие периоды его пытались возродить и во время, скажем, Двойной войны некоторые объединения провозглашали себя наследниками Круга Зверей, но по значимости воздействия на население они не шли ни в какое сравнение с изначальной организацией.
Прекрасно! Вот теперь мне все ясно и понятно…
Я с треском захлопнул книгу, подняв тучу пыли и заставив задремавшего на стопке бумаг дежурного библиотекаря, подскочить всполошено. Дымчатая шерстка его вздыбилась, а подслеповатые лимонные глазки расширились до размеров блюдца. Я извинительно поклонился, а потом побрел вдоль стеллажей, надеясь самостоятельно отыскать что‑нибудь. Вдруг библиотекари не совсем поняли задание?
Несколько книжников увязались за мной, переваливаясь на коротеньких лапках, как щенки, но потом отстали, устроились кружком и принялись меланхолично чирикать.
На видном месте, как всегда, маячило несколько экземпляров «Книги Смут», чтение обязательное и способствующее расслаблению. Видимо потому, что стиль изложения такой… Патетически‑убаюкивающий: «… И был изгнан человек со своим потомством из края блаженства. Изгнан в мир ему чуждый и страшный. И настали для людей времена смутные и злые. Мир вокруг был жесток и беспощаден. И стали люди горевать о своих бедах и молить о защитнике. И так горячо было их желание, что загорелись в их сердцах огни и родились из того пламени защитники, И стали они мудры и всесильны. И поклялись беречь людей ежечасно. Спасло людей рождение дракона. Но когда‑нибудь настанет час исхода и тогда дракон пожертвует собой во имя спасения людей…».
– Пожертвуешь?
Презрительное молчание стало мне ответом… Ну и ладно.
Здоровенный плоский том едва не свалился на голову, когда я попытался вернуть только что взятую книгу («Население лесов Приозерья – выдуманное, и как оно есть на самом деле») обратно на полку. Том гулко ухнул о пол. Взметнулась пыль. Заверещали библиотекари, возмущенные таким варварством. Я поспешно поднял тяжеленную книгу, виновато расшаркиваясь.
«Большая книга Городов» – самоуверенно сообщала стертая надпись на обложке огромного тома, годившегося на роль семейной обеденной столешницы в каком‑нибудь поселке карлов. Заинтересовавшись, я полистал плотные, желтоватые страницы, разыскивая знакомые места. Развернул вложенную карту… Ото! Вот это был город когда‑то! Нет, я, конечно, знаю, что наш город за рекой был велик, но не настолько же… И куда все делось? Ушло под землю.
На развернутой карте были в четыре цвета обозначены разновременные границы города. Самая старая граница очерчивала примерную территорию с центром где‑то в районе… Упокоища. А уже вторая граница сместилась правее, захватив и другой берег реки. А две последние окончательно перебрались за реку, заметно сократив аппетиты по захвату территорий. Это ж надо насколько город съехал от своего исходного центра.
Любопытно… Хотя чему удивляться – предки наши были ребята толковые и ухватистые.
Из книги выскользнул исписанный от руки листок и лениво спланировал куда‑то под стеллаж. Беззвучно ругнувшись, я полез за ним.
Письмо какое‑то… От кого‑то к кому‑то. Довольно старое.

«… Дорогой друг, спешу сообщить, что Ваши предположение о датировке найденных поселении скорее всего окажутся совершенно точными. 
Как я Вам рассказывал в предыдущем письме, недавно приступивший к работе юноша, переведенный к нам из Заречья, делает поразительные успехи, и я думаю в будущем году рекомендовать его в аспирантуру в Звеницар (Не сочтите за труд, любезный друг, оказать протекцию сему талантливому молодому человеку). Так вот этот юноша придумал изумительный способ уточненной датировки предметов (О нем я Вам расскажу в отдельном письме. Или далее попытаюсь убедить автора метода написать толковую статью в Вестник). И согласно этому методу мы выяснили, что все нами открытые поселения гораздо, – гораздо! – моложе, чем мы решили сначала, отталкиваясь от их внешнего облика. То есть, как Вы и рискнули предположить, их возраст насчитывает едва ли века, а не тысячелетия, как думают традиционно. И таким образом, посмею высказать крамольную мысль, что цикл развития всей истории человечества гораздо короче и больше напоминает туго свернутую пружину с мелкими витками… 
Страшно подумать, с какой бешеной скоростью должен идти прогресс, глядя на эти глинобитные хижины и на нынешние города. Всем давно известно, что история человечества идут циклично, от темных веков к векам просвещенным. Но почему? Ведь, наблюдая за животными, мы не видим в их эволюции такого темпа. Это присуще только разумным существам? Но отчего тогда наш цикл развития все время прерывается и отчего мы скатываемся каждый раз в темные века? Вы же помните находки Габерга? Наш юный гений выяснил, что эти циклопические сооружения, вершина инженерной мысли по возрасту гораздо старше недавно найденных нами поселков. Что же стряслось с древними инженерами, до высот мысли которых даже сейчас мы не способны добраться? Войны? Людей с людьми? Людей с драконами?.. Да, я слышал многих, кто склонен обвинять драконов в том, что те, де, не позволяют людям прыгнуть высоко. Как слышал и других, кто утверждает, что только благодаря драконам люди способны стремительно выбираться из мрака смутного времени… Не знаю, не знаю… Известно одно – «муравейники Габерга» были разрушены людьми. Это не вызывает никаких сомнений. И Храм Мерцающих разнесла толпа. И Библиотеку Первограда сожгли местные жители… 
Мы тут на днях в соседнее село наведались, так там местные жители на камни разобрали остатки древнего Верхнего города, чтобы укрепить внешнюю стену вокруг поселка. Их понять можно, из леса то и дело выходят лешники, стену разрушают, а каменоломен поблизости нет. И вот под непонимающими взглядами аборигенов мы весь день пытались срисовать мозаику с тех фрагментов, что уцелели… Смешно и тщетно…» 

Бумага похрустывала от старости и строчки почти выцвели. Это ж сколько лет письмо так и лежит тут, забытое кем‑то? Поколебавшись, я вернул листок обратно в «Большую книгу…».
Так, а это что такое расписное? «Наставление радивым родителям» – гласило затейливо выведенное наименование.

«…всячески ограждайте ваше чадо от дел бесполезных и суетных, как‑то любые занятия не имеющие отношения к повседневным заботам. Ибо даже простое созерцание глади озера способно поселить в детский ум отрешенность и зыбкость.
Потрудитесь придумывать вашему чаду множество дел с самых малых лет, ибо тогда в голове его не останется места для праздного. Внимательно следите за тем, куда смотрит и что слушает ваше чадо, ибо и через глаза его в душу способны влиться ядовитые потоки. Не позволяйте вашему чаду пустопорожних бесед. Но пусть он не молчит, ибо молчание порождает в итоге смуту, как а тихой запруде рождаются омуты. Рекомендуем научить его напевать привычные песни или повторять праведные строки…
Избавьтесь от книг в вашем доме, поскольку в них главный источник заразы. Прикоснувшийся к книге по доброй воле – погибнет.
… Если же вас постигло несчастье и ваше любимое чадо оказалось отравленным поганой кровью, не отчаивайтесь. Еще есть надежда вернуть его в лоно семьи. Тяжелый физический труд, не оставляющий времени и сил размышлять о непотребном. Еженощный и ежедневный любящий контроль за жизнью вашего чада. Множество простых и незатейливых, но отнимающих внимание занятии…
… возможны и более щадящие способы излечения. Там где не помогла строгость, поможет мягкость и попустительство. Приятные молодому телу занятия надолго отвлекут ваше чадо от отравы. Охота, обильная пища, сладострастные забавы и прочая способны вытравить всосавшийся яд из души вашего наследника…»

Я не сдержался и захохотал, представляя, как заботливые родители оттаскивают любимого дитятю от книг и волокут его в вертеп. А что? Могло и сработать… Во всяком случае действеннее, чем повторение «праведных строк».
Библиотекари рассерженно зафырчали.
Рассеянно рассматривая корешки книг, я сам не заметил, как приблизился к противоположному концу библиотечного зала, примыкающего к комнате наставников. Дверь здесь всегда была закрыта, и я вспомнил о ней лишь потому, что услышал доносившиеся из логова наставников голоса.
– … это просто неразумно, – сердито проговорил голос наставника Анвера. – Мы не имеем права уподобляться невеждам. В конце концов это нелепо!
– … отказываются… – отозвался чей‑то едва различимый голос.
– Мы обязаны защищать Рубеж вне зависимости от отношений с Городом ли, деревнями, или друг с другом. Вы понимаете это?
– … – невнятная реплика в ответ.
– … это детский лепет! Ах, вы так, тогда я вам вот этак!..
– … вы вспомнили о детях, – голос второго собеседника приблизился ненадолго, и я узнал наставника Бахтара. – У нас здесь полторы сотни детей, часть из которых дошкольного возраста. Может быть следует… – Бахтар снова отдалился и конец фразы растаял.
– … безумие! – выдохнул Анвер. – Разве Город вам уже угрожает? Может быть вы хотите начать срочную эвакуацию?
– … – снова слов не разобрать.
– … бред чистейшей воды! Наших детей защищает сила, равной которой нет в мире. А кто защитит детей в Городе?..
– Что вы так всполошились? – вступил третий голос. – Ничего катастрофического пока не произошло…
– … – неясно, но тоном ниже.
– Согласен. Инцидент с мальчиком прискорбный и необъяснимый. Город и в самом деле несколько взбудоражен. Следует соблюдать осторожность. Но не паниковать, а принимать адекватные меры…
– … не можем отменить Праздник только по этим причинам. И уж тем более не можем отменить дежурства. Если Город полагает, что мы виновны, нам следует объясняться, а не затевать воину. Мы обязаны хранить мир и разум. Разве не в этом суть существования нашего заведения?..
– … – негодование и истерический напор в ответ.
– Я вас прошу! Ну что вы несете? О каких невинных душах вы говорите? У нас не монастырь… нормальные разумные мальчики и девочки, которые ежедневно бывают в Городе и не только там. Которых берегут их драконы. Вы планируете посадить их под замок? А у них вы спросили?..
– Нет, это вы ошибаетесь! Мы обязаны спрашивать их мнение, потому что…
Я повернул голову и встретился с укоризненным взглядом семи пушистых библиотекарей, устроившихся на одной из полок. Маленькие книжники не одобряли подслушивание. Делать вид, что я задержался здесь случайно было глупо, поэтому я поспешил ретироваться.
Любопытно… Оказывается, преподавательский состав встревожен больше, чем мы сами. Хотя, что тут удивительного?

На выходе меня перехватила Джеанна.
– Собираешься прогуляться?
– Да, тут недалеко…
– Возьми меня с собой, – попросила она, глядя в сторону.
Сегодня не было и следа обычной неукротимости Джеанны. Смирная, серьезная девушка, с опущенным взором. Послушница, да и только… Надо полагать, произошло что‑то из ряда вон выходящее. Но от вопросов я воздержался. Если Джеанна захочет поделиться своими проблемами – она расскажет сама.
– А меня не прихватите? – спросил столь же мрачный Вейто, появляясь словно из ниоткуда. – Тоскливо здесь сегодня… И пойти мне некуда.
– Что так? – удивился я, пытаясь вспомнить, а были ли у Вейто друзья в Гнезде или за его пределами, но так и не вспомнил.
Честно говоря, тащить с собой целую непредусмотренную компанию мне не хотелось. Однако с другой стороны и отказывать им повода не было. Я с надеждой посмотрел на хмурую Джеанну, но она, как ни странно, лишь безразлично повела плечом. Кто бы мог подумать? Поэтому я кивнул:
– Поехали, если хочется. Приключений не обещаю…
Необходимость запастись в конюшне Гнезда лошадьми на несколько минут вернула оживление на лица моих спутников. «Не далеко, говоришь?..» – пробормотала Джеанна, выбирая серую кобылу, свою любимицу, обладавшую несносным характером. Собственно именно поэтому Джеанна всегда могла рассчитывать на нее, ибо никто больше не смел оседлать серую. Вейто грустно оглядел лошадиный ряд и в его голубых глазах отчетливо проступило малодушное желание воздержаться от прогулки, но он мужественно одолел его и двинулся к самому спокойному жеребцу, баловню местной малышни.
– Видишь? – шепнула мне Джеанна, кивнув на Вейто. – А ты еще спрашивал, какие у него проблемы с драконом…
Я с любопытством понаблюдал, как Вейто управляется с конем. Смирный скакун немедленно встрепенулся, нехорошо оживился, замотал головой и загарцевал на месте, словно горячий чистокровка. Вейто пытался с ним сладить без особого успеха, что было по меньшей мере странно.
Мне подумалось, что я не так много знаю об этом парне…
Он прибыл к нам в Гнездо в начале прошлой весны и как‑то не особо себя проявил. Я даже толком не знал, чем он занимается. Но за время, проведенное бок о бок волей‑неволей кое‑что успеваешь узнать. И можно было с почти полной уверенностью утверждать, что трусом Вейто не был. Однажды он на спор спустился по сплетенной из простыней лестнице с одного внешнего карниза до другого, а расстояние между ними – четыре этажа плюс еще девятнадцать до земли в случае неуспеха безумной затеи. И дежурить нам приходилось не раз вместе. За Рубежом я его не видел, но во всяком случае в пределах этой реальности он вполне успешно управлялся со своим драконом. Мне и в голову не приходило, что у него есть какие‑то трудности!..
– А ты знаешь, – неожиданно произнесла Джеанна, наблюдавшая за мучениями коня и нерасторопного всадника, пытавшихся синхронизировать свои действия, – что первой жертвой этого городского душителя стала подружка Вейто?
– Что? – изумился я. – В первый раз слышу!
– Ну да, такой скандал не для широкой публики… Она была студенткой. И между прочим, в ее убийстве подозревали поначалу его. Они, вроде поссорились накануне. Или были вместе в день убийства… Не помню точно.
– Да ну, бред. Ты посмотри на него. Можешь представить себе Вейто во гневе душащего свою девушку? – невольно засмеялся я.
– Не могу, – серьезно отозвалась Джеанна. – Вот это и настораживает…
– Погоди, чего это ты? Во‑первых, раз его не задержали тогда, значит, сочли невиновным. Во‑вторых, душителя же арестовали… – Я вспомнил разговор с Тучаккой и осекся. И добавил с досадой: – И вообще, не знаю, что у тебя за претензии к этому бедняге?
– Никакой он не бедняга. А лицемер!
– И поэтому ты согласилась взять его в нашу компанию?
– Может, удастся узнать его поближе? – неопределенно повела плечами Джеанна. – Так мы едем или нет? – И она ударила кобылу пятками в бока, устремляясь вперед.
Полный недоумения, я направил своего коня вслед. Вейто затрусил за нами. Упорный он все‑таки.
Нет, что бы там не утверждали невежды, полет верхом на драконе не имеет ничего общего с верховой ездой. Каждое из этих искусств имеет свою специфику, и если ты хороший драконий всадник, то это еще не значит, что ты хороший наездник… Это я так, к слову. Вспоминаю об этом каждый раз, когда сажусь в обычное седло.
– Куда это ты нас тащишь? – слегка удивилась Джеанна, когда мы миновали поворот к Городу.
– Тебе там понравится, – пообещал я. – У тебя как раз подходящее настроение…
Джеанна подозрительно посмотрела на меня, состроила гримаску и вновь принялась сумрачно изучать землю под копытами своей лошади. Вейто не спросил ничего, слишком поглощенный необходимостью соблюдать равновесие Вид у него был несчастный. Но, во всяком случае, скучать ему не приходилось.
Дорога, которую я выбрал, тянулась вдоль Реки, послушно подчиняясь извивам и изгибам русла. Даже отсюда было видно, что почти весь правый берег застроен домами, домишками, хижинами, складами и пристанями. Наш берег, левый, традиционно оставался пустынным. Здесь высилась только одинокая башня Гнезда, да немногочисленные хозяйственные пристройки около нее. Все остальное пространство – слегка всхолмленную равнину – до самого горизонта занимали только рощи, овраги, крохотные озера и многочисленные проплешины мертвой земли. Со стороны эти проплешины казались ничем неотличимыми от соседних участков, разве что цвет немного другой, да более жесткая и кустистая трава обметана неприятным бурым напетом. Но стоило слегка копнуть землю там – и под тонким слоем почвы обнаруживалось огромное количество металлических обломков, человеческих и нечеловеческих костей, странных предметов, о назначении которых никто не хотел и гадать…
– Ты не мог сразу сказать, что направляешься на кладбище? – задумчиво осведомилась Джеанна, при виде полуразрушенной ограды Упокоища.
– А ты не спрашивала, – хмыкнул я. – Разве тебе не нравится? Чудесный уголок…
– Что ты потерял здесь? Или как Шаро ищешь могилы предков?
– Какой еще Шаро?
– Да есть такой… Блондин и зануда. Пытается отыскать следы своих родичей… – Джеанна поморщилась. О своих родственниках она вспоминать не любила.
– Просто хочу пообщаться с одним знакомым, – пояснил я. – И добыть кое‑какую информацию.
– Пообщаться? – Джеанна с сомнением оглядела меня. – И лопату не захватил?
Я подарил ей свою коронную улыбку и направил коня в пролом кладбищенской ограды.
И окунулся в царство покоя.
Кладбище встретило гостей негромкой птичьей перекличкой и безлюдьем. Меланхолично шелестели деревья. Ветер рассеянно теребил их пожелтевшие прядки. Молчаливо и равнодушно высились останки Святилища, темные и неровно обкусанные, как разрушенный зуб. Сейчас оттуда не доносилось ни звука. Даже наши кони притихли и спокойно шли на поводу, осторожно ступая между близко лежащими плитами.
Я мгновение поколебался, выбирая направление. Воспоминания о моем последнем посещении Упокоища слегка плавали, растворенные тяжким похмельем позапрошлого утра. Однако обнаружить памятную плиту Пебло Качальника оказалось не так уж и сложно, а уж к склепу ноги сами вынесли.
– Погоди‑ка, – Джеанна, прищурив один глаз, огляделась. – Кажется, я здесь была прошлой весной. Одна моя знакомая затащила меня сюда познакомить с великим Ранвевуром, который, по ее словам, поселился здесь… Естественно, никого мы здесь не застали.
– Ранвевур? – переспросил я. – А кто это?
– Темнота! – констатировала снисходительно Джеанна. – Это был лучший художник современности… В семь лет он создал панно, которое теперь украшает парадный зал центральной Галереи… Он написал картину, которую даже ты наверняка видел – «Песнь Весны».
«Песнь Весны» я действительно видел, но в данный момент меня беспокоило другое.
– А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? – спросил я. – Он умер?
– Многие считают именно так, – Джеанна пожала плечами. – Однажды он исчез и больше его никто не видел. Говорили, что он не смог оправиться от смерти своей жены, которая умерла совсем молодой, через два года после свадьбы…
– Как интересно, – медленно проговорил я, – В этом симпатичном склепе тоже живет бывший художник. Только зовут его просто Вевур.
– И впрямь интересно, – согласилась Джеанна, изучая домик. – И ты знаком с ним?
– Не просто знаком, – вмешался знакомый голос. – Этот парень прямо‑таки преследует меня. Ты не влюбился часом, Птенец?
Вевур стоял неподалеку под деревом, нагруженный вязанкой сучьев и довольно ухмылялся. Колючка у его ног лениво зевал. Вейто, задержавшийся у одной из могильных плит, теперь неслышно подходил к художнику сзади и мимикой спрашивал у нас не требуется ли поддержка. Джеанна впервые в жизни выглядела откровенно ошеломленной.
Я сузил глаза.
– Не сердись, Птах, – Вевур ссыпал на землю охапку хвороста и добавил дружелюбно. – Рад видеть, что вчерашняя авантюра закончилась для тебя благополучно. Что привело тебя и твоих друзей в мою скромную лачугу?
– Вы предложили продемонстрировать свою богатую коллекцию, – сумрачно отозвался я. – Вот я и привел ценителей.
– Попроси, пожалуйста, своего третьего ценителя не подкрадываться из‑за спины. Колючка не любит резких движений, – мирно сказал Вевур, – Прошу вас, дорогие гости, проходите…
– Это не может быть он! – отчаянно прошептала Джеанна, глядя вслед художнику, нырявшему в дверь склепа. – Это несправедливо!
Я только пожал плечами, не зная, как ответить на ее несколько загадочную реплику и двинулся за хозяином. Честно говоря, я уже начал жалеть, что приехал сюда. Пожалуй, мысль была не так хороша, как мне казалось. И уж мне точно не следовало тащить с собой других.
Впрочем, вскоре выяснилось, что не все так безнадежно. Джеанна и Вейто зачарованно бродили по жилищу Вевура, изучая сокровища, выставленные во второй комнате. Той, куда мне не удалось заглянуть во время предыдущего визита. Впрочем, если Вейто благоговейно созерцал предметы, умело отреставрированные и выставленные со знанием дела, то Джеанна рассматривала, в основном, небрежно развешанные по стенам рисунки и наброски, только изредка отрываясь от них, чтобы искоса взглянуть на хозяина дома. От ее недавней меланхолии не осталось и следа. Зеленые глаза мерцали.
Вевур не вмешивался в экскурсии. Устроился в углу со стаканом и молчал. Колючка клубком свернулся у его ног и, похоже, крепко заснул. На его шкурку налипли сухие, разноцветные листья, отчего он выглядел таким же залатанным, как костюм его хозяина.
– Вы не опасаетесь держать это все здесь? – наконец спросил Вейто, оборачиваясь. – Я вижу, у вас здесь есть даже работы Луко Кустаря?
– Неплохо, юноша, – Вевур заинтересованно взглянул на Вейто. – Не всякий способен отличить работу Кустаря.
– По этой причине его почти и не подделывают, – отозвался охотно Вейто. – Я читал кое‑что…
– Большая редкость в наше время, – пробормотал Вевур, улыбаясь. – Если вам интересно, я могу показать еще некоторые вещи, которые я даже не стал выставлять здесь, поскольку все равно никто не оценит их уникальности…
Теперь засветилась пара голубых глаз. Экий зажигающий эффект производит этот небритый тип. Ну не смотритель на кладбище, а фонарщик на вечерней улице!
– А что касается охраны… – Вевур задумчиво покачал стакан. – Кому придет в голову тащиться на старое кладбище и рыскать по забытым склепам?
– Кладбищенским ворам, например, – подсказала Джеанна.
– Воры смертельно боятся Упокоища, и не без оснований надо заметить.
– Тут правда водятся призраки?
– Косяками снуют, – без тени иронии в голосе отозвался Вевур. – Это же старинное уважаемое кладбище. Тут каждая вторая могила заговорена. К тому же весь город считает, что тут проживают призраки. Как же им не завестись? Вреда случайным прохожим особого они не чинят, но могут и покалечить маленько, если могилы разорять… Впрочем, на всякий случай, для самых настырных у меня предусмотрена система защиты… – Он обвел свое жилище неопределенным жестом и закончил: – Хотя она, собственно, исключительно для подстраховки. Мои коллекции здесь, как правило, не задерживаются. Соберу нужное количество безделушек и переправляю их в Город, в галереи…
– Так это не ваша коллекция? – спросил слегка разочарованно Вейто.
– Моя, – ответил Вевур. – Просто не люблю, когда все это пылится в чулане. Пусть даже в моем. Такие вещи должны видеть люди…
– А для кого вот эта выставка?
– Для вас… – Вевур усмехнулся.
Поскольку я не принимал участия в разговоре, ибо относился к тем смертным, которые представления не имеют о работах Луко Кустаря, мне оставалось только делать умное лицо и сосредоточено разглядывать экспозицию. Вскоре я заметил старого знакомца – Жезл. Вевур перехватил мой взгляд и спросил негромко;
– Ты ведь из‑за этого пришел? Хочешь знать?
Я не стал отрицать.
– Зачем? – не отставал Вевур.
– Врожденная любознательность.
– И что бы тебе хотелось откусить в первую очередь?
– Кусок от каравая именующегося Кругом Зве… – Помятая физиономия художника так перекосилась, что я осекся, зачарованно уставившись на него.
– Пойдем‑ка прогуляемся, – пробормотал он, справляясь со своей мимикой. – Пусть твои приятели пока раз влекут себя сами…
Он вышел за дверь. Джеанна и Вейто удивленно обернулись, когда я двинулся следом, но не сделали попытки пойти следом. На вопросительный взгляд Джеанны я отрицательно качнул головой.
Вевур не захватил с собой стакана, поэтому после долгого рытья в карманах на свет была извлечена потрескавшаяся трубка из темного дерева и разожжена в результате цепочки изрядных ухищрений. В небеса поплыли белесые облачка дыма, распространяющего странноватый запах.
– Вообще‑то не люблю я эту тему, – признался неохотно Вевур, глядя мимо меня. – Мои драгоценные родители состояли в Круге. Одним прекрасным вечером они едва не принесли меня в жертву во имя великой цели. Мой дракон был еще слишком слаб тогда, чтобы защитить… Не самое умилительное воспоминание из моего детства… – Он вынул трубку изо рта, с сомнением оглядел ее и проворчал: – Что еще за дрянь? Давно я не проверял свои запасы…
– Так значит, настоящий Круг все‑таки возрожден?
– Он никогда и не был мертв. Драконы сами обманули себя, выдавая желаемое за действительное. Неужто они всерьез полагали, что подобное течение можно уничтожить? Это как подземные воды – существуют всегда и время от времени пробиваются на поверхность родниками. Один источник погибнет, другой проклюнется…
– И что представляло собой это течение?
– Ты в библиотеке был?
– Был. И пришел после этого к вам.
– Отчего же? В Гнезде, помнится, была шикарная подборка книг на эту тему… – удивился Вевур. – Куда дели? Сроду не поверю, что у кого‑то из буквоедов поднялась рука уничтожить их. Не иначе припрятали от просто душных и невинных.
– В нашей библиотеке нет закрытых отделов, – неуверенно возразил я. Вевур как‑то со значением хмыкнул.
– Птенец! Ну что ты как маленький, честное слово… Впрочем, ничего странного. – Он потер лоб, раздумывая. – Я, увы, не специалист по Кругу. Так, нахватался отрывков. Тебе бы пообщаться со знатоками, если ты и впрямь заинтересован. С Закиром, например…
– С кем?
– Да с тем стариканом, которого ты видел вчера. Собеседник он чудовищный, но знает много.
– Может, и пообщаюсь, позже. Но ведь это именно вы первым помянули Круг.
– Брякнул не подумав, не знал, что пристанешь, – пробурчал огорченно Вевур. – Что бы тебе рассказать эдакого, чтобы отвязаться… – Он вздохнул тяжко, постучал корешком трубки по зубам и осведомился: – Знаешь, отчего Круг Зверей получил такое название?
– Потому что они носили маски зверей для конспирации.
– А почему именно зверей? Не знаешь? Ну, хоть чем‑то с тобой поделюсь… – Вевур оживился. – Есть две версии. По мнению создателей Круга драконы не являются естественными созданиями, а есть они извращенный плод человеческой гордыни и разума. Они неестественны и оттого опасны. Природа не породила этих чудовищ, следовательно, они подлежат уничтожению. Маски зверей как раз символизируют природу. Обычные лесные звери противопоставляются драконам. Природа, так сказать, своими руками уничтожает нечисть… Примерно так гласит первое объяснение, признанное официально. Но есть и второе, которое даже большинством членов Круга не считается правдоподобным. По этой версии на наших небесах, давным‑давно существовало некое мифическое созвездие, со стоящее из силуэтов животных – звериный круг. Вроде бы это созвездие несло мир и добро тем, кто видел его. Но потом произошло нечто ужасное, и вместо звериного круга на небесах появился холодный и злой Дракон, от неспящего Ока которого кроме неприятностей никто ничего и не ждет. А новообразованный Круг Зверей должен поста вить перед собой целью ни больше не меньше – свержение проклятого созвездия с небосклона и восстановление на старом месте звериной компании… Даже самые отъявленные фанатики понимали, что это немыслимо, поэтому вторая версия никогда не пользовалась популярностью…
– Чем они занимались, кроме того, что убивали драконов?
– Ну, допустим, драконов они не особенно убивали, Тебе ли не знать, что убить дракона почти невозможно. «Почти» – зацепился мысленно я, но вслух выдал более актуальное возражение:
– Зато можно попробовать убить его всадника.
– Вот ты и ответил сам на свой вопрос.
– В таком случае они были просто убийцами, – пожал я плечами. – Чем же Круг так привлекал всех? Ведь вы говорили, да и в учебниках написано, что состояли в нем не только мерзавцы, которым все равно кого прибить…
– Нашел знатока, – проворчал Вевур. – Мне кое‑что известно о традициях и обычаях Круга, о вещах, которыми они пользовались, об определенных ритуалах, но о сущности этого общества, о его намерениях, тайнах я знаю не больше, чем любой обыватель… – Он звучно поскреб щетину на подбородке, размышляя. – Безусловно, далеко не все они были просто убийцами. Они сражались за идею. Драконы – это зло, значит надо избавить мир от зла. Время было смутное, жесткое, стремительное. Если для того, чтобы уничтожить дракона требовалось убить и его владельца, что ж, это цена, которую они платили. Военные законы. Ведь и драконы не щадили их…
– Чепуха, драконы не убивают людей!
– Откуда тебе это известно? Что мы все знаем о них? Только то, что они позволяют знать о себе? Ты владеешь драконом, ты подчиняешь его своей воле, но ты сам понимаешь, какую силу контролируешь? И контролируешь ли?
– Хорошо, согласен. Мы знаем о драконах мало, но откуда Кругу знать о них? Кто‑нибудь из всадников был его членом?
– Ходили слухи, что в обществе состояли бывшие владельцы драконов. Но основным источником информации были не они. Круг веками исследовал драконов и все, связанное с ними. Говорят, им удалось раскрыть тайну, как нейтрализовать драконью силу и оттого их нападения на Птенцов заканчивались достаточно удачно.
– Слухи, слухи, слухи…
– Получай, что просил. Я предупреждал… – Он поднес трубку ко рту, затянулся на этот раз с явным удовольствием и проговорил неспешно. – Опять‑таки по слухам существует некое пророчество, которое многие из Круга считали своей путеводной нитью. Звучит оно… м‑м… Что‑то вроде «драконы берегли нас, драконы нас и погубят…». Нет, не так… «Спасло нас рождение дракона. Спасет нас его смерть»… Хотя, нет, это тоже из «Книги Смут». Погоди, как же там? – Художник снова постучал черенком по зубам, воздев очи горе. – О! В неведомом краю в неведомый час, под слепящим, святым сиянием великий герой отрубит голову последнему дракону, мир перевернется и воцарится на земле покой и благость… Примерно так утверждает одна старая, забытая, полузапрещенная сказка, – удовлетворенно кивнул он.
– Что это значит?
– Ну и вопрос! – ухмыльнулся Вевур. – Вроде вопроса о смысле жизни…
– Вы что‑то говорили о подземных ходах и тайных убежищах Круга?
– О тайных убежищах я не говорил ни слова, не выдумывай, – усмехнулся Вевур. – А что касается подземных ходов… Мне приходилось заглядывать кое‑куда, и могу утверждать со всей ответственностью – под Городом с давних времен похоронен еще целый город, раз в десять больше существующего. Естественно, он давно заброшен и прогулки там более, чем опасны. Впрочем, об этом все знают. Как и о том, что кроме всяческих пакостей под Городом дремлет и что‑то… другое. Горожане‑то и под страхом смерти не полезут вниз. – Он неожиданно засмеялся. – Ты, кстати, знаешь, как подбирают людей в команды канализационных рабочих? Там же все сплошь сумасшедшие! И Ритуал посвящения у них изумительный… Впрочем, ладно, это не для детей, расскажу, когда подрастешь.
Я закатил глаза, но перебивать не стал.
– … но находятся безумцы и среди простецов, которые осмеливаются бродить по лабиринту. Это, как правило, пещерники. Они и выносят наверх многочисленные вещички. Среди старинного хлама время от времени попадаются относительно свежие предметы, большая часть которых, так или иначе, соприкасается с Кругом. Однажды мне и самому довелось забрести в неприятное место, где, судя по всему, в давние лета было оборудовано одно из святилищ Круга. Оно, естественно, заброшено, но, несмотря на это, мне только чудом удалось выбраться оттуда. Подобного количества все еще действующих ловушек на каждом шагу мне не доводилось встречать даже в Полях Габирора. Вот, собственно, почему я и не советовал бы тебе туда лезть.
– Что мне там может понадобиться, – отозвался я рассеянно. – Сувениры собирать?..
– Как я погляжу, ты Птенец любопытный. И не уймешься, пока клюв не расшибешь… Так что рекомендую все же более безопасный способ изысканий… В закрытом разделе библиотеки.
– Я же сказал…
– Давай‑ка я тебе кое‑что накарябаю… – пробормотал Вевуру, суетливо копаясь в карманах своей неряшливой хламиды и, наконец, добывая изрядно замусоленный листок бумаги с прилипшими табачными и хлебными крошками и огрызок карандаша.
Что‑то и впрямь «накарябал» – иначе его каракули и не назовешь – и отдал мне. Я не спешил брать мятый клочок.
– Отдай это наставнику Анверу, – велел Вевур, ухмыляясь. – Да не трусь, он мой давний знакомый.
Я сомнением взял записку. Угольные значки, нацарапанные на грязной бумаге, отчетливо выводили какую‑то замысловатую, абсолютно нечитаемую вязь.
– Бери, бери, не пожалеешь… – Художник загадочно улыбался, собираясь добавить еще что‑то, но не успел. Из ближайших к нам кустов внезапно возник давешний старик‑ученый, отряхнул со своей одежды сор, осыпавшийся с веток, и сердито проворчал, обращаясь к Вевуру:
– Чего мальчишке голову морочишь, бездельник? Подземелья, катакомбы!.. Полезет туда, свернет шею, кто отвечать будет?
– Наверняка, не я, – пробормотал Вевур, продолжая безмятежно скалиться.
– Ба‑а! Да здесь целый цыплячий выводок! – воскликнул старик, заметив лошадей. – Прикармливаешь ты их здесь, что ли?
– Как можно! – воскликнул Вевур. – Молодежь тянется к искусству! Прослышали про мою коллекцию, вот и прибыли посмотреть.
– А, может, прослышали про твою бутылочную коллекцию? – осведомился старик, смерив меня прищуренным глазом. – Вот от этого молодца, что был здесь недавно в непотребном виде…
– Ну, почему же в непотребном… – начал было я, но получил немедленный отпор:
– А вы не вмешивайтесь, юноша, когда разговаривают старшие. Чему вас только учат!
– Во всяком случае, не сидеть в кустах и не подслушивать чужие разговоры, – огрызнулся я.
Вевур крякнул, подавившись дымом, а старик уставился на меня прозрачными, светлыми глазами.
– А ты действительно Птенец? Помнится в старые времена в этом солидном и добропорядочном заведении давали куда более приличное воспитание… – Он обернулся к Вевуру. – Ночью северную ограду повалило ветром. Говорил же, что жужли ее подточили, а ты, лентяй, даже не почешешься, пока тебя носом не ткнут!
– К обеду схожу, посмотрю, – флегматично пообещал Вевур. – Вроде гостей не ждем нынче.
– Тебе все оправдание… – Старик круто развернулся, чуть прихрамывая, зашагал по дорожке к Святилищу, внезапно снова остановился и произнес, оглядываясь через плечо:
– Раз уж ты здесь, парень, пойдем со мной. Мне нужен Птенец…
– Что? – Я просто опешил.
– Хочешь заставить старика уговаривать себя? – неприятным голосом спросил он. – Все вы такие…
На языке вертелся достойный ответ, однако я придержал его, услышал негромкий совет Вевура:
– Не злись, ступай. Это может быть интересным.
Мгновение поколебавшись, я все же неохотно последовал за стариком, который уже широкими шагами удалялся к развалинам.
В Святилищах целых и разрушенных мне бывать доводилось не раз, но как ни странно в это, расположенное почти рядом с Гнездом, я так и не удосужился заглянуть. Просто потому, что не ожидал увидеть ничего интересного, тем более, что постройка была почти сожжена еще во времена Великой войны. Все Святилища Хранящего Мир похожи друг на друга, как драконьи капризы. Снаружи их украшают барельефами и каменными чудищами – якобы мир полон угроз. Внутри разрисовывают всяческими умилительно‑героическими сценами на тему: дракон, стерегущий покой вселенной. Считается, что в Святилище любой человек должен испытывать умиротворение и наслаждаться гармонией того, что видит, слышит и чувствует.
Если верить карте, что не так давно я рассматривал в библиотеке – здешнее Святилище могло быть выстроено на весьма древнем фундаменте. Или вообще уцелеть с незапамятных времен… Хотя вряд ли. После стольких сражении здесь ничего бы не уцелело.
Вблизи Святилище оказалось не таким уж и безвозвратно разрушенным, как считалось, но зато безнадежно обычным. Ну просто слепок с других. Или другие – слепки с этого, учитывая хронологию.
Я разочарованно озирался.
– Осторожнее! – неожиданно вскрикнул старик, едва я споткнулся о незамеченный порожек при входе, но прежде, чем я успел удивиться внезапному проявлению заботы, он сварливо добавил: – Не хватайся руками! Я пол дня отскребал это в одиночку!
Я машинально убрал руку от стенки, на которую оперся, чтобы не упасть, обнаружив довольно большой фрагмент настенной росписи, уцелевший при пожаре и недавно очищенный от копоти. Фрагмент изображал дракона, накрывающего крылом город. Сюжет был традиционен – дракон защищает людей. Однако не до конца стертая копоть затемнила рисунок, подчеркнула тени и полутона, и потому дракон, склонившийся над крышами домов выглядел зловещим… Или я просто не могу выбросить из памяти вчерашнего темного дракона?
Внутри Святилища было довольно светло, несмотря на закопченные стены. Крыша уцелела при пожаре, но время и непогода потрепали ее и испещрили прорехами, а часть перекрытий обрушилась, засыпав мозаичный пол бесчисленными каменными обломками. Наружные, местами обвалившиеся стены торчали обкусанными зубцами, грозя вот‑вот окончательно рухнуть.
Вот и оценивай тут гармоничность постройки…
– Если будешь глазеть по сторонам – свернешь себе шею, – пообещал старик брюзгливо. – И мне придется снова здесь прибираться…
Я вздохнул, продолжая осматриваться. На самом деле здесь было много занятного. Начиная от действительно хорошей росписи и мозаики, заканчивая… Да, здесь тоже это слышно.
По традиции в стены и в потолок Святилищ умелые мастера помещали медные или глиняные трубки особым хитрым способом. И стоило подуть ветру, как под куполом постройки рождалась едва уловимая, но явственная мелодия. У каждой постройки – своя собственная. Надо только уметь слушать… Я прислушался и поморщился. То ли строители сэкономили на обладателе музыкального слуха, то ли из‑за разрушения стен и крыши, но хаотичное посвистывание и завывание вряд ли можно было назвать мелодичной композицией звуков. Хотя что‑то в ней было… Огибая обломки, я сделал несколько шагов, пытаясь поймать музыку. Поискать точку просветления, как говаривали в народе. Конечно же споткнулся, едва не кувыркнулся, когда ветхая деревянная половица рассыпалась у меня под ступней и огласил помещение сдавленным и совсем немелодичным рычанием.
Здесь не то, что жить, просто находиться было опасно. Однако, судя по некоторым приметам, старик‑ученый здесь обитал явно не первый день. На некоторых каменных уступах лежали стопки книг, всевозможные механические летали, стекляшки. А в центре большого зала, под укрытием чудом сохранившегося купола, высилось странное сооружение, отдаленно напоминавшее очень толстую подзорную трубу, дополненную загадочными приспособлениями. Вокруг трубы на подставках и на полу лежали странного вида и формы, прозрачные и матовые, гладкие и отчетливо шероховатые, разноцветные линзы.
Я с любопытством приблизился и тут же услышал за спиной сварливое:
– Не вздумай трогать!
Я в очередной раз вздохнул, уже сожалея, что пришел. Ничего интересного, кроме нелепой подзорной трубы здесь быть не могло.
– Зачем я вам понадобился? – спросил я.
– Сейчас узнаешь, – отмахнулся ученый, с грохотом разбрасывая какую‑то мелочь в соседнем помещении. – Где же она?.. А, вот… Ты, парень, точно Птенец? Что‑то не заметил я твоего дракона…
– Драконов не таскают за собой на привязи, как комнатных ленивок, – отозвался я. – Если вам нужен дракон, заведите своего…
– Не могу, – ответил он неожиданно серьезно, проигнорировал грубость моего ответа. – Не имею права.
– Почему? – искренне удивился я, озадаченный его словами. Впервые слышу подобную мотивировку отсутствия дракона.
Старик появился с охапкой каких‑то книг, рукописей, дощечек, шумно обрушил их на ближайшую каменную подставку и велел:
– Трубу видишь? Загляни в узкое отверстие. Только осторожно, не урони ее…
– Зачем? – насторожился я.
– С какой стати я должен тебе что‑то объяснять?
– А с какой стати я должен куда‑то заглядывать?
– Ты упрям и бестолков, – проворчал старик. – Неужто ты полагаешь, что я пожилой человек унижался перед тобой, просил прийти сюда и помочь просто ради того, чтобы развлечься? Уважай мои седины!
«Великий дракон!» – мысленно возопил я, подошел к трубе, демонстративно спрятав руки в карманы, и заглянул, как было велено, в узкое отверстие. Для этого пришлось опуститься на одно колено. Труба помещалась на довольно низкой подставке, удобной для наблюдения из кресла, сейчас отставленного в сторону, которое старик и не подумал предложить мне. Широкий раструб был направлен через пролом в крыше на северный склон небосвода, там, где ночью обычно проступает Око Дракона. Но труба показалась мне слишком маломощной, чтобы различить его при свете солнца.
В первый момент я не увидел ничего и решил было, что нахальный старик все же просто издевается, замазав линзы темной краской. Тем более, что ближайшая ко мне стекляшка выглядела какой‑то волнистой, тусклой и неровной, словно найденной на свалке или на мертвой земле, где подобного добра навалом. Но уже через пару секунд я понял, что поспешил с выводами. Я увидел кое‑что, заставившее меня открыть рот в изумлении. Я видел Стену Мрака и цепочку золотых огоньков, пересекавшую ее.
– Ну, – нетерпеливо спросил старик. – Видишь что‑нибудь? Чего ты молчишь? Язык прикусил? Ну говори же! – Он пританцовывал рядом, явно с усилием подавляя желание отпихнуть меня в сторону.
– Этого не может быть, – выдавил я наконец. – Ее невозможно увидеть с земли!
– А‑а! – взвыл восторженно старик, подпрыгивая. – Значит, я все‑таки не ошибся! Это она! Она! Проклятая напасть! Какое счастье… – И заметив мой изумленный взгляд, угомонился, приняв строгий вид, и махнул рукой: – Ну, иди, иди, парень. Ты мне больше не нужен. Гордись, что стал свидетелем величайшего достижения современной науки…
– Как вам это удалось?
– Годами кропотливого труда, – отозвался он, бесцеремонно отталкивая меня в сторону и ласково оглаживая свою трубу. – Бессонными ночами над книгами, миллионами экспериментов…
– А зачем? – невольно спросил я. – Все и так знают, что Стена существует.
– Но никто не видел ее своими глазами! – вскричал он. – Кроме вас и ваших чудовищ, – добавил старик с отвращением, покосившись на меня.
– Почему? – невольно заинтересовался я. – Ведь действительно странно – драконов чаще всего видят, или хотя бы способны различить их присутствие почти все люди. А Стену…
– Потому что талант или, скажем, любовь или страх – это нечто реально проявляющееся, – неожиданно миролюбиво ответил старик. – Никто не сомневается в существовании таланта. Он либо есть, либо нет. А вот добро и зло – материи тонкие и зыбкие. Их нельзя рассмотреть. Их проявления для простых людей зачастую двусмысленны и непонятны. То, что вчера добро, сегодня – зло. Это категории абстрактные, – он пошевелил скрюченными артритом пальцами, будто обозначая в воздухе нечто заковыристое. – Так вот Стена Мрака – и есть отражение этих абстракций. Она ненастоящая и в то же время реальная. Толика этой тьмы есть везде – в душах людей и в тени драконов, но потрогать руками ее невозможно. Поэтому для большинства людей вы охраняете нечто несуществующее, а следовательно, вы – бездельники и дармоеды… Впрочем, зачастую, так оно и есть.
– Но зло такое же настоящее…
– Только потрогать его нельзя. В нашем мире. Зато там, за вашим Рубежом, оно обретает плоть и облик. Вы его видите и стережете. Во всяком случае вам положено этим заниматься. Хотя и это по большому счету всего лишь иллюзия…
– То есть? – возмутился я.
– То есть тьму вы удерживаете не тогда, когда переваливаете через границы реальности верхом на своих… ээ, партнерах. А тогда, когда сидите в комнатах, в студиях, в лабораториях или где там еще вам удобно и что‑то создаете! А патрулирование – это, так сказать, уравновешивание иллюзий чем‑то материальным. Отголосок совершенного. Потребность в овеществлении условного акта творчества. Воплощение его в реальное действие… Понятно?
– Нет!!
Я потряс головой, пытаясь уложить только что услышанное. Информация топорщилась гранями и не желала превращаться в нечто удобное для восприятия,
– Не трудись, – пробормотал сварливо старик. – Эдак ты летать разучишься, углубившись в размышления о материальном. Сторожишь свою границу, и сторожи. Благое дело – беречь мир от наступления беспросветного хаоса. Вы, слава Хранящему, хорошо различаете границу. Но другие‑то не видят! Только чувствуют его отголоски, но чаще всего не понимают, что именно происходит… Находились невежды, которые не верили в существование этой аномалии. Твердили, что‑то о переносном смысле, но я знал, что она должна быть! Ведь есть указания!
– Какие?
– Дитя, – вдруг сказал он почти с нежностью, рассматривая меня. – Невежественное дитя. Вас ведь теперь ничему не учат… Тебе известно, дитя, что предки наши родом не из этого мира? И что пришли они сюда много веков назад, бежав со своей родины, где царили хаос и зло.
– Ну да… Некий волшебник открыл врата…
– Не так! Какой‑то ученый или маг сумел сомкнуть два мира – реальный и нереальный. Чтобы люди здесь обрели союзников, с помощью которых навсегда перекрыли путь хаосу, создав условный Рубеж. Вот его‑то с тех пор стерегут драконы и всадники. На стыке реального и нереального. И только драконам и всадникам известно, что такой Рубеж существует. Наши праотцы рассудили, что если все население нового мира будет знать о существовании этого прохода, возможно, найдется негодяи, который отыщет способ открыть его снова…
– А такой способ может существовать?
– То, что закрыл один, всегда может открыть другой. Это аксиома. Не будь дураком, – скривился вздорный старик. – В книгах сказано, что вроде бы имеется некий ключ, с помощью которого закрыли проход. Или даже не так… – Он умолк, поразмыслил и поправился: – Имеется некий Ключ.
Я не заметил особой разницы между смыслом последних реплик и не проникая важностью момента. Старик почувствовал это и досадливо отмахнулся, тем не менее, продолжив:
– И вроде бы поначалу его даже не особенно прятали. Но потом люди дичали, забывали кто они и откуда, вокруг Ключа вырос целый город и тот затерялся, забытый всеми. Но возможно, он все еще действует.
– А его искали?
– Не особенно. Те, кому известно о нем, полагают его такой же непостижимой сущностью, как Стена Мрака. Стену видят только драконы и всадники. Но уж точно драконы не позволят своим всадникам нарушать древний договор и разыскивать спрятанное. Это крепкий тандем – дракон и Птенец надежно присматривают друг за другом.
– Так вот зачем вам понадобилось строить эту трубу и доказывать, что Стена существует…
– Ты не так глуп, как кажешься и способен на простейшие логические выводы…
– Но как вам это удалось? Старая труба, кривые линзы… Стену невозможно увидеть даже в мощный телескоп!
– Правильно, ибо она так же ирреальна, как ваши драконы. Однако это не значит, что ваших драконов не существует. Если можно видеть крылатых драконов, меховоидов, троллинов и прочую нечисть, отчего бы не найти способ увидеть Стену? – безапелляционно поставив драконов в один ряд с «нечистью», старик удовлетворенно потер ладони. – Всего лишь годы упорного труда, парочка собственных открытий и находок, врожденная гениальность и прозорливость и… Вот результат!.. Последнюю точку я поставил не далее, как вчера, – с воодушевлением поделился он. – Совершенно закономерная случайность. Чуточку передвинул подставку и вдруг!.. Мне и в голову не приходило, что от месторасположения зрителя тоже кое‑что зависит. Миллиметр в сторону – и нет ничего. Просто пустое небо!..
Я посмотрел туда, куда он указывал и убедился, что трехногая подставка стоит точно в центре главного зала Святилища, на возвышении, там, где плитками выложена четырехлучевая звезда, символизирующая летящего дракона. Странно, хоть звезда и размещалась в центре помещения, отчего‑то казалось, что вписали ее криво.
– И что теперь? – спросил я. – Что вы собираетесь делать дальше со всем этим?.. – Я неопределенно повел рукой вокруг.
– Да уж найду, чем заняться, – усмехнулся старик. – Не беспокойся… Я слышал тебя интересует Круг? Опасаешься не побегу ли я к ним с докладом? Совершенно незачем. Они и без моего открытия прекрасно осведомлены и о Стене, и о Ключе. Уж кому, как не им интересоваться подобным. Ведь если чужая реальность пробьет к нам дорогу, кто знает, не сгинут ли все драконы до единого? – Он отвернулся, больше не обращая на меня внимания.
Невнятная, едва слышная, но отчетливая какофония звуков Святилища раздражала, как соринка в глазу. Как и полустертая и оттого двусмысленная роспись на стенах. Как и выбитые фрагменты мозаики, и разрушенные части надписей… Разгромленное Святилище стенало, как живое. Я машинально двинулся по периметру зала, пытаясь уловить хоть что‑то из задуманного древними строителями. И замер… Почти неуловимая, мягкая, переливчатая россыпь звуков сложились в узор, едва пробивающийся в хаосе посторонних звуков, словно блеснула серебристая канитель в волокнах грязной шерсти. Или померещилось?

Перевалило за полдень, когда я покинул Святилище и ученого, чувствуя себя озадаченным и растерянным. Не то, чтобы меня это все поразило, но…
Все три коня по‑прежнему паслись под деревьями, из чего я сделал вывод, что мои спутники все еще здесь. Заглянув в жилище Вевура, я нашел оставленную компанию в полном составе. Они о чем‑то горячо спорили, удобно устроившись вокруг выдвинутого в центр комнаты стола, и дружно смолкли при моем появлении.
– Ага, – весело произнес Вевур. – Вот и жертва науки… Присоединяйся к нам, музыкант. Внеси свет искусства в наш сумрачный быт… Где‑то у меня была лютня… – Он сделал неуклюжую попытку выбраться из‑за стола, перевернул ближайшие чашки, спугнул Колючку и бессильно рухнул обратно.
Он был еще не пьян, но заметно навеселе. Судя по возбужденному блеску глаз и обилию пустых бутылок, Джеанна с Вейто тоже припали к живительному источнику. Надо думать, они знают, что делают.
– Я возвращаюсь в город, – сообщил я им. – Кто‑нибудь поедет со мной?
– Нет, мы, пожалуй, задержимся, правда, Джеанна? – Вейто обернулся к девушке.
Она кивнула согласно, даже не взглянув в мою сторону. Вряд ли она вообще толком слышала о чем ее спрашивают. И кто именно. Джеанна не сводила зачарованных глаз с художника.
– Ты не останешься? – Вевур, похоже, на самом деле огорчился. – А я‑то надеялся услышать твою игру. Говорят, это нечто волшебное… Колючка музыку любит, – прибавил он веский довод.
– В следующий раз, – пообещал я. – У меня дело в Городе. Да и дежурить с утра…
– Ну и что? – произнес Вейто, сосредоточенно целясь горлышком бутылки в стакан. – Мне тоже с утра…
– Пусть идет, – сказала Джеанна. – Он всегда такой…
– Однако наша первая встреча произошла при обстоятельствах…
– Это было прискорбное исключение в кристально чистом послужном списке гордости нашего…
Остальное я не стал слушать, прикрыв дверь. Над домом художника довольно низко парил дракон Джеанны, описывая идеально точные круги. Дракон лучился раздражением, которое ощущалось даже на расстоянии, но не тревогой, поэтому я оставил собутыльников с чистой совестью. Пусть развлекаются.
Вскакивая в седло коня, я заметил и ученого, спрятанного тенью Святилища. Старик, не отрываясь глядел на дракона и губы его непрерывно шевелились.

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Еще с прошлого своего визита в город Робьяр с большой симпатией отнесся к предоставленному ему городом жилью. Пара комнат на втором этаже старинного особняка, чуть в стороне от центра города и меланхоличная хозяйка‑полукровка, из пустошников, в придачу.
Окна дома выходят на сквер, спрятавший набережную и реку. Близость реки была неприятна, хотя, возможно, для иных постояльцев этих комнат это считалось даже преимуществом, но у Робьяра со здешними водоемами отношения определенно не складывались. С другой стороны, если город расположился вдоль русла реки, то волей‑неволей взгляд будет цепляться за ее тускло‑серебристый серпантин.
Робьяр задумчиво отхлебнул горячего, пряного варева из странного сочетания трав, зеленоватого чая и древесного молока, к которому хозяйка комнат приучила его еще в прошлый визит. Первое время Робьяр деликатно избавлялся от этого пойла всеми удобными способами, но потом, когда железистый привкус речной воды стал преследовать его даже в бокалах с вином, когда сырость и стылая промозглость принялись проникать под самые теплые одеяла, когда усталость и раздражение отравили каждый осенний день – он вдруг принялся с энтузиазмом поглощать внушавший отвращение напиток, находя, что горячее молоко с травами отменно отбивает любые иные привкусы, согревает, а раздражение незаметно растворяется в нем…
Может, и самовнушение. Только теперь его тянет хлебать травяную смесь уже с первых дней,
Вздохнув, Робьяр вернулся к столу неохотно ворошить унылые бумаги. Прошлогодние и совсем свежие. Отчеты и рапорты. Много. Донесения экспертов (не особенно разнообразные); рассказы очевидцев которым можно доверять (удручающе тощая папка); просто болтовня (папка внушительная, едва закрывается)…
Большую часть этой писанины, зачастую корявой и неразборчивой, он читал еще прошлой осенью. Кое‑что из описанного там видел своими глазами…
Первая жертва, начало весны прошлого года. Девушка, почти девочка… Задушена, тело истерзано. Вторая жертва – начало лета, женщина, молодая. Третья – середина лета. Тоже женщина. В начале осени – мужчина.
А потом вызвали его, потому что кто‑то видел что‑то… Что? Никто не знает. Но страх городского совета (не перед мифическим «чем‑то», а перед вполне реальным нарастающим недовольством горожан и перед бешенством одного богатого чиновника, чьей дочери не повезло стать третьей жертвой) оказался так велик, что они написали слезную мольбу в столицу с просьбой выслать им на помощь самого Робьяра.
И надо же, просьба подействовала…
Вот с этой осенней жертвы, с грязи и слякоти, с нудного ледяного дождя, такого неуместного в обычно теплых Златоднях и началось его знакомство с городом.
А потом был еще один мужчина, и еще одна девушка. И ощущение удушающего бессилия, в попытках вычислить хоть что‑то общее между ними. Угадать место следующей трагедии. Зацепиться хоть за что‑то…
Студентка из университета, молочница, бездельница из богатой семьи без определенного рода занятий, скрипач из городского оркестра, курсант пожарной школы, ассистентка ветеринара… Ничего общего между ними. Ничего общего между тем, как и когда они исчезали… Только одинаковые следы на теле и всегда жертвы находили возле русла реки или в воде.
Робьяр стиснул зубы, вспоминая, как целыми днями ходил больной, в сумеречном бреду чужой беды. Смотрел, смотрел, смотрел… И видел. Ничего определенного, такого, что можно было бы предоставить в качестве реальных достижений. Эта тварь, что развлекалась в здешних угодьях и вряд ли могла считаться человеком, была немыслимо внимательна, расчетлива и не совершала ошибок. Но оставляла за собой «запах» ясный и определенный, будораживший Робьяра, как звериный след – охотничьего пса. Теребящий, тянущий за ноздри и одновременно пугающий чем‑то немыслимо отвратительным.
Словно собака охотилась за мертвым зверем, припомнилась давняя ассоциация.
А потом городские энтузиасты – чтоб им вечно под землей жить! – наткнулись на этого безумного бедолагу, который на свое несчастье обитал неподалеку от места обнаружения одной из жертв и имел дурную привычку подбирать все, что плохо лежит… Это в его доме отыскалась оброненная богатой девочкой перчатка. То ли в момент гибели, то ли раньше… Разве кто‑то стал выяснять?
Робьяр оттолкнул стопку бумаги подальше. Там были еще папки. Для новых жертв. Уже с весны нынешнего года. И ведь они выжидали, молчали, не желая признавать ошибку. Или по‑детски надеялись, что все обойдется?
В дверь деликатно поскреблись.
– Господин Гобьяг! Вам тут снова письмо принесли… – выговор хозяйки, как и у всех пустошников, был слегка картав.
– Благодарю, – произнес Робьяр, принимая большой желтоватый, плотный конверт. – А кто принес?
– Мальчишка какой‑то… Рассыльный, наверное, – неодобрительно подергивая носиком, загнутым вверх на кончике, отозвалась хозяйка. Она не жаловала рассыльных и прочих гонцов, что частенько шлепали в грязной обуви по ее натертым полам. – Спгосил здесь ли пгоживает столичный сыщик и пгосил пегедать…
На конверте не имелось обратного адреса. Не было даже адреса Робьяра. Только имя, выписанное аккуратными буквами, мягкой кисточкой. Или переслали от кого‑то знакомого… Или кто‑то уже неподалеку от его дона передал конверт пробегавшему мальчишке и попросил отнести в указанное место за мелкую монету. Как обычно. Робьяр покосился на стол, где уже валялась пачка подобных посланий, перехваченная обтрепанной ленточкой: «Господин сыщик, смею обратить ваше внимание, что мой зять убийца и злодей…» или «…я провожу небольшое собственное расследование и выяснил, что обстоятельства гибели шорника год назад весьма подозрительны…»
Внутри конверта обнаружилась старая газета. Не местная. Свернутая так, что на первой странице сразу бросалась в глаза небольшая заметка об убийстве: «…шестнадцатилетняя Ахана Рог найдена мертвой неподалеку от своего дома…»
Несколько минут Робьяр вчитывался в сухие строчки, ожидая чего‑то. Внутреннего звонка? Потом пожал плечами с сомнением. Да, задушена девушка. Но после смерти не изуродована. Виновник ужасного злодеяния так и остался неустановленным (на момент написания статьи). Ну и что? Другой город, другое время… Да мало ли ужасного происходит в мире с молодыми девушками… Кто‑то пытается что‑то подсказать? Или сбить со следа?
Ему часто приходилось получать послания от разного рода доброжелателей и недоброжелателей. Надо будет попросить кого‑нибудь из управления заняться этой заметкой. Может, что интересного нароют. И тогда присоединить и это письмо к общей подшивке. Для количества.
Робьяр вздохнул.
…Так, а это что? Отдельная папка опроса свидетелей? Как‑то скромно, даже стыдливо подсунута в общую стопку, подальше от основного материала… Ага, понятно. Домыслы, слухи, сплетни. «На днях я видала чудило с длинными руками. Мне показалось, что оно вело пропавшую Ганну за собой…», «…появляется в виде призрака, никому вреда не причиняет, только стонет жалобно…», «…с виду он был, как дракон, только странный, будто неживой…», «Люди говорили, что видали там дракона, но я сам‑то ничего не видел, ну то есть думал, что ничего, а сейчас думаю, что он там был, как сказывают…», «…черный человек с горбом приходил трижды и называл ее по имени, так что она обратилась к гадалке…»
Кто‑то ведь не поленился все это записать, но не решился подшить к общему тому. И выбросить не рискнул … Надо же, какой молодец. Надо бы выяснить, кто распорядился так поступить и посмотреть, стоит ли привлечь к работе.
«…с виду он был, как дракон, только странный, будто неживой…» – перечитал Робьяр. Покачал головой. Бред.
Чужое рыхлое, как мертвая плоть воспоминание встрепенулось в сознании, обдавая отвратительными миазмами. Восторг иного присутствия. Чего‑то незримого, сильного, всемогущего… Язык ожег привкус речной воды. Робьяр, мучительно морщась, выхлебал остатки молока из чашки и закурил.

Монстр. Где‑то в Городе…

Нечто, что он в какой‑то момент стал называть Повелителем, просыпалось в его душе вне зависимости от внешних обстоятельств. Его перманентное присутствие он давно осознавал, но пробуждения были не так часты, как он боялся и одновременно надеялся. 
Страх и отчаяние постоянно жили в нем, вперемешку с наслаждением. Эта зависимость была сродни той, что испытывают потребители сизой травы. Уже ничто в мире не сможет заменить им ее волшебный дурман. 
Иногда ему казалось, что он давно разделился и живет двумя жизнями. Та из них, что принадлежит ему – уныла, сера и предсказуема, полна страха, осознания несправедливости и тупой надежды на лучшую долю, а та, что принадлежит Повелителю – ярка, полна побед, острых впечатлений, насыщенных чувств и сбывшихся желаний. 
Ощущение полета и всемогущества пугало и тянуло его ежечасно. Иногда, трясясь от страха в предчувствии возвращения Повелителя, он мечтал стать таким, как все. Чтобы просто жить, заниматься скучными, но понятными делами, ничего не ждать. Он трепетал, ожидая нового появления чудовищной силы, угнездившейся в сумерках его души. Он не знал, что с ней делать и как управлять ею. Но когда дыхание Повелителя становилось явственным, все сомнения уносились прочь, оставляя только наслаждение. Он не мог не наслаждаться происходящим, хотя разум его верещал от ужаса, глядя на то, что он творил. Потому что его скудный ум не мог оценить величия содеянного. А Повелителя это гневило. И тогда Повелитель заставлял совершать его страшное, чтобы выкрутить трясущееся рабское нутро наизнанку, встряхнуть сломать все привычные условности, убедить, что мир послушен и покорен, швырнуть в хаос и заставить наслаждаться им… Это было трудно. Это было невозможно. Но в такие минуты, когда слезы непрерывно текли по его лицу, а тело содрогалось от страха и экстаза, он понимал, что жить без этого уже не хочет… 

В Городе я первым делом решил завернуть куда‑нибудь перекусить. Заступать на пост в «Мышеловке» было еще рановато, а поесть там тем более не удастся, поэтому я выбрал почти первую попавшуюся открытую забегаловку и заказал обед из наименее настораживающих по названиям блюд. Главным достоинством выбранного заведения было наличие у него открытой веранды, где я и разместился со своими тарелками. Как ни странно остальная часть посетителей в большинстве своем предпочла темные и душные недра помещения. Людей там скопилось многовато для такого раннего часа. Переговаривались они друг с другом негромко и поначалу я не прислушивался к досужей болтовне, пока повторяющиеся сочетания знакомых слов не привлекли мое внимание. Говорили о драконах, всадниках, Гнезде и темных силах. Устрашающий коктейль.
– … да кто ведает, что они там творят? Нас‑то в гости в Гнездо не зовут…
– … говорят, раз в столетие им нужна человеческая кровь. Она вроде как вдыхает в них новые силы…
– … а на лице у него черный силуэт в виде крылатого зверя. Точно говорю вам, сама видала…
– Да что вы мне говорите! … Посудите сами, разве может нормальный человек день за днем обходиться без этого и остаться нормальным? А им нельзя…
– … извращенцы известные…
– … муж моей соседки рассказывал, что слыхал по ночам крики не людские…
– … ну, говорил, признаю, так то – раньше. А теперь думаю выдумки это все, лишь бы налог побольше содрать…
Голоса то стихали, то нарастали, делились на отдельные очаги, снова сливались, сплетаясь в единое бурлящее, источающее нервозность целое – глас народа. Ближе всего ко мне, рядом с окном открытым на веранду сидели, кажется, четверо – трое мужчин и женщина. Я не оборачивался, но отчетливо представлял их озабоченные и нахмуренные лица. А с какими еще лицами можно рассуждать на подобные темы за обедом?
– Нехорошо как, – негромко басил один из мужчин. – Тревожно… Никогда такого не было.
– Было, – возразила женщина. – Просто не помнит никто. И не помнит, чем кончилось…
– Да они тоже хороши, – сердито заговорил третий. – Какого беса отмалчиваются?
– А что им, по‑твоему, делать? Объявить воздушное патрулирование над Городом? Люди и так напуганы… Еще эти убийства некстати…
– А бывают убийства кстати? – ощутимо, хотя и незримо ухмыльнулся первый.
– Так ты полагаешь, что не из‑за убийств все началось?.. Но мне казалось…
– Не рассуждай, как Мытарь. В Городе ежедневно находят десятка два мертвецов, однако никого это отчего‑то не трогает, а эти превратились в прямо‑таки в знаковые явления…
– Ты думаешь, кто‑то сознательно терроризирует население и накачивает напряжение?
– Скорее кто‑то умело пользуется ситуацией…
– Так или иначе, темного дракона видели многие.
Ты не поверишь, если я расскажу, как много людей лично видело Дщерь Бурь! Они поклянутся тебе в этом здоровьем самых любимых родственников, и как ни странно, не солгут… В такое время все способны увидеть что угодно, хоть темного дракона, хоть праматерь всех драконов…
– Послушай, но нельзя же отрицать очевидное…
– Все можно…
– Погодите о темных драконах. И без того ситуация накаляется с каждым днем все больше… Может быть, Гнездо все же решится отметить Праздник?
– Надеюсь, нет. Во‑первых, до Праздника еще очень далеко и много чего перемениться может. Во‑вторых, до сих пор большая часть горожан и уж тем более негорожан беззаветно верит в драконов. Отменив традиционный Праздник Гнездо подорвет последние мосты между собой и всем остальным миром… И так политика Гнезда слишком отдалила своих воспитанников от всех…
– Но разве не Птенцов мы видим каждый день на наших улицах?
– А разве кто‑то из них хоть раз затерялся в толпе? Они как маяки… или как инородные тела.
– Ну, правильно, за каждым из них дракон. Это чувствуют все,
– Ага, а еще на каждом из них значок, – хмыкнули баритоном. – То ли бесстрашны и самоуверенны, то ли спесивы сверх меры…
– Или, может, не видят в этом ничего зазорного? – строго возразили баритону.
– А, кстати, помнит ли кто‑то, что в свое время значки эти выдавались, как черная метка всем, кто отличался от других? Эдакое клеймо… А вот со временем значение поменялось едва ли не на прямо противоположное…
– Поменялось ли… Однако это не единственное их отличие. Просто они другие. Присмотрись как‑нибудь к любому из них. Они выглядят как мы, а ведут себя, как чужаки, Они и есть чужаки в Городе, несмотря на то, что не которые были рождены здесь… Даже если снять все их значки, обрядить в обычную одежду, как долго они смогут походить на других горожан?
– Люди не любят таких, которые с виду, как они, а на самом деле иные. Будто оборотни… Вот и нервничают.
– Ну, здорово! Оборотни пошли в ход. Они же обычные ребята. Безусловно талантливее других, но с каких это пор талант признается опасным?
– Со времен каждой войны…
– Это ты знаешь, что Птенцы просто талантливые ребята, а большинство горожан представления не имеет что происходит в Гнезде, несмотря на его близкое соседство. Эти их вечные тайны! Тайны порождают слухи и домыслы, а уж от них недалеко и до страшных сказок. Не все же так рассудительны, как ты.
– Поговаривают, что снова объявился Круг?
– Болтают, а как же. Еще недавно за такие слухи любому бы шею свернули, а сейчас…
– Здесь становится шумно, пойдемте‑ка…
Загромыхали отодвигаемые стулья и голоса растворились во всеобщем хоре. Обернувшись, я проводил взглядом удаляющиеся фигуры. Может, я и ошибаюсь, но вон тот смуглый человек преподает в Университете при Гнезде. Кажется, мы встречались мельком. И наверное, не только с ним… Я мрачно повозил вилкой в тарелке. Задерживаться в этой забегаловке мне тоже уже не хотелось, поэтому, наскоро расплатившись, я ушел; а поскольку возвращался через Нижний город, ноги сами понесли меня на знакомую улицу, где за закрытыми ставнями сегодня молчала свирель, завели в переулок, а потом и в сумрачный двор, в котором угрюмо высился двухэтажный особняк.
При свете дня он выглядел еще более старым и разрушенным. Штукатурка со стен осыпалась, как шелуха с язв прокаженного, входные двери разбухли и перекосились, уцелевшие в окнах стекла потрескались и покрылись таким слоем пыли, что казались слепыми бельмами.
Я сделал несколько шагов к нему, как услышал негромкий старческий голос на безумное мгновение показавшийся мне голосом самого дома.
– Не ходите туда, юноша. Это плохое место.
– Почему? – спросил я, наконец, различив на фоне темных ступеней соседнего здания сидящего сгробленного человека.
Человек не молод, но далеко не так стар, как мне показалось в первый момент. Просто выглядел он хрупким, источенным временем и жизнью до предела. До нитей основы. Прозрачная оболочка, оставшаяся от человека. У его ног развалилась на скудном солнечном пятнышке большая клыкастая оранжевая кошка и лениво взирала на меня прищуренными глазами.
– Потому что не стоит тревожить спящих, – отозвался старик.
– А чей это дом?
– Ныне – ничей. Но много, очень много лет назад он принадлежал человеку по имени Отступник.
– Чем же он заработал себе такое имя?
– Давным‑давно была такая отвратительная организация, прославившаяся своими мерзостными делами. Ее называли Кругом Тварей…
– Зверей, – машинально поправил я, но старик лишь резко качнул головой;
– Нет, то были воистину Твари… Они славились своими зверствами по всему миру. А владелец дома был одним из главарей этого Круга. Тайным, естественно. Никто из соседей не подозревал, какой ад царил за стенами этого дома, куда тайком свозили несчастных со всей округи… – старик умолк, поглаживая кошку и глядя в никуда.
– И что потом? – нетерпеливо спросил я.
– Говорят потом чаша терпения Хранящего мир переполнилась. Родился Темный дракон, уничтоживший это страшное место.
– Каким образом? – с сомнением осведомился я, взглянув на старые, осыпавшиеся, но в целом невредимые стены особняка.
– Да кто ж его знает, – легко отозвался старик. – Давненько это было. Я еще и на свет‑то не родился. Мне дед рассказывал… Говорят, что однажды Темный дракон просто опустился с небес невесомым облачком, откликаясь на зов несчастных, и обнял ненадолго проклятый дом, а потом улетел снова. Когда люди решились заглянуть внутрь, то обнаружили множество мертвых, среди которых были и страдальцы, получившие облегчение, и сами палачи… Главаря нашли наверху, повешенным, но таким чудовищным способом, какой не в силах выдумать человеческий разум… Причем, утверждают также, что он еще был жив… Позже его казнили на городской площади. Список преступлений читали целый день и всю ночь. Соратники отреклись от него, назвали Отступником. Даже Тварей напугала его жестокость… Мертвецов из дома вывезли и захоронили, кого на кладбище, а кого и на помойке за Городом. Только люди говорят, что часть покойников, скорее всего, так и осталась зарытой где‑то в подвале дома…
– И поэтому в дом ходить нельзя?
– Я стар. Глаза мои не так остры, как прежде, но даже сейчас я различаю блеск значка на твоей куртке, Птенец… Может быть тебе будет интересно узнать, что еще до того, как палача прозвали Отступником его именовали Хорьком, чем на мой взгляд жестоко обидели в общем‑то славного зверька. Ты догадываешься, за что палачу дали такое имя?
– Догадываюсь… – кивнул я медленно. – И вы хотите сказать, что за все это время ни один дракон, за исключением Темного, не пришел на помощь своему владельцу?
– Говорят, Отступник, да и не только он, знал способ отваживать драконов… Смутные были времена.
– Сказки, – сказал я без должного убеждения.
– Может быть, – не стал спорить старик. – Только и сейчас времена мутнеют. Вот меня и попросили приглядывать, не зашевелится ли здесь что снова…
– Кто просил?
Старик хихикнул загадочно, ухватил флегматичную кошку за шиворот и посадил ее к себе на колени.
– Какие вы все любопытные… Ты уже пятый Птенец за последние три дня, навестивший старого Джакто. И всех вас интересует одно и то же… Но на подобные вопросы меня не уполномочили отвечать.
Рассказ старого Джакто отнюдь не отбил у меня желания посетить дом. Иррациональная надежда отыскать там следы таинственной незнакомки так просто не исчезала. Однако я решил отложить визит до более подходящего момента, когда поблизости не окажется соглядатаев. Неизвестно, кто поручил старику присматривать за домом. Хорошо, если местная стража. А если кто‑то из наших?
…Толпа обладает действием магическим, увлекая за собой нерасторопных и рассеянных. Я, поглощенный размышлениями, и сам не заметил, как меня затянуло в поток, бесцельно понесло по случайным улицам и выбросило где‑то в смутно знакомом районе, где дома преобладали сплошь лазурного оттенка и со стен равнодушно глазели на прохожих каменные рельефные рыбы, затаившиеся в зарослях подсохших виноградных плетей, опутывающих постройки.
И как это меня сюда закинуло?
Я стряхнул рассеянность, машинально и по большому радиусу огибая лупоглазое, желтое и довольно‑таки отвратительное с виду каменное чудище, выставленное на небольшом постаменте возле крыльца трехэтажного особняка. Чудище, видимо, тоже по замыслу автора должно было считаться рыбой. А загнутые зубы в разинутой пасти и дополнительные пары глаз, намалеванные на боку рыбины демонстрировали… Что? Тайный замысел скульптора или желание хозяев отпугивать гостей от дома? Уж больно плотоядно выглядело чудище.
М‑да… Я еще некоторое время спиной чувствовал хищный взор многочисленных рыбьих глаз, поспешил свернуть в проулок, надеясь выбраться обратно, на знакомые территории.
Влажный, пахнущий речной водой и слегка дымом, ветер ерошил волосы и норовил забраться за шиворот. Становилось холоднее. Где‑то далеко часы мерно отсчитали прожитый час, но какой именно я не успел сосчитать.
Так… Кажется, сюда. Очередной поворот вытолкнул меня на короткую улочку – узкую, закованную бугристым камнем и зажатую с двух сторон тушами старых домов. Не улица – скорее, тупик, замкнутый нежилой пустошью,
– … помогите! – донесся женский голос. – Ну, помогите же!.. Да пойдемте, чего вы стоите? – Эхо ее отчаяния плясало между темными каменными стенами, отражаясь и дробясь.
Впереди что‑то происходило. Но как‑то странно происходило.
Одолеть куцую улицу бегом несложно. Сложнее понять, отчего на небольшом пустыре, которым заканчивалась улочка столпилось около десятка людей разного возраста с весьма напряженными и виноватыми физиономиями. Люди встревожено переглядываются и неловко переминаются, отворачиваясь от всклокоченной и напуганной девушки, почти подростка, которая мечется от одного к другому, хватая за руки и полы одежды. Невысокая, хрупкая с виду женщина попыталась взять девушку за руку и удержать, но та вырвалась.
– Что произошло‑то? – беспокойно осведомился некто, выбежавший одновременно со мной из‑за зарослей сухого бурьяна слева, видно тоже привлеченный криком.
Девушка устремилась к нему.
– Ава… Сестренка моя играла… Я только на две минуты отошла, а она с другими девочками… И в колодец… – девушка ухватила прохожего за рукав. – Там колодец! – Она свободной рукой указала в сторону дыры в земле, распахнутого в бесшумном, черном, пугающем зеве. Опушенная сухой высокой травой дыра была не сразу заметна от основной тропы, пересекающей пустырь. Чуть правее провала лежала тяжелая с виду, металлическая крышка, тоже почти скрытая сорняками.
– Да врет она все, – неожиданно вмешалась какая‑то тетка из стоявших вокруг, – Сестры у нее никакой не было. Я тут целый день хожу и никаких детей не видела. Сумасшедшая она!
– Не поймем, чего кричит, – с готовностью подхватил ее сосед. – Думали, случилось чего, а она все про сестру да колодец.
Девушка затравленно оглянулась, замерла, беззвучно шевеля губами. На лице ее стыло какое‑то безнадежное недоумение. Прохожий высвободил рукав и с непонятной поспешностью посоветовал:
– Так вы стражей‑то позовите…
– А чего звать, когда не случилось ничего?
– А вдруг правда… в колодец.
– Да нет там никого, – безапелляционно сообщили ему.
Что‑то было невозможное в этой сцене. Собравшиеся вокруг люди явно были не в себе и вели себя не то, что неестественно. Попросту – загадочно.
– Эй, парень, ты куда? – встревожено спросили мне в спину, когда я, обогнув собравшихся, приблизился к колодцу. – Ты не лезь…
– Помогите! – воскликнула девушка, подбегая к дыре вслед за мной. – Я ничего не понимаю… Они мне не верят…
Мы опустились на колени возле забранных ржавым железом окосмов колодца и попытались рассмотреть хоть что‑нибудь в кромешной тьме.
Колодец до краев наполняла плотная, слежавшаяся тьма, воняющая железом, сырой землей, дрожжами и… страхом. И такой же страх расползался вокруг – осязаемый, вязкий, [ устой, казалось, зачерпнуть можно. Люди застывали в нем, как мухи в ядовитом клею.
– Я говорю, что Ава там, а мне никто не верит… – продолжала, задыхаясь, говорить девушка напротив, цепляясь белыми пальцами за выступающие по краям колодца трухлявые скобы, оставшиеся от унесенной кем‑то крышки. – Я попросила хоть веревку… Не дали.
Из колодца доносились какие‑то слабые звуки. Может, вода… Может, плач. Оттуда мне знать, какая там глубина?
– Не лезли бы вы туда, – внятно произнесли от группки внимательно наблюдавших за нами зрителей. – Это же колодец.
– Ну и что?.. – с раздражением осведомился я.
– Не понимаешь? Ко‑ло‑дец! – объяснили мне охотно. – Туда!
– Куда?
– Вниз! – с какой‑то неясной, но отчетливой интонацией пояснили мне.
Я обернулся, озадаченно рассматривая слегка размытые наплывающими сумерками, лица. Такие разные, сейчас они казались неприятно одинаковыми – угрюмыми, напуганными, виноватыми.
– Ты что, не знаешь?
– Чего я не знаю?
– Да откуда ему знать, – вмешался кто‑то еще. – Ты смотри, он же из этих!.. Они там у себя в горних высях ничего не ведают. Пусть лезет, коли хочет…
– Ну да! Он сейчас залезет, разворошит все, а нам потом здесь жить?
– Хотите мне помешать? – недоверчиво удивился я. Собравшиеся разом замолчали и отступили на несколько шагов.
– Давно она там? – спросил я притихшую девушку, пытаясь различить хоть какое‑то шевеление в недрах колодца.
– Пол… полчаса их уговариваю с тех пор как… – с усилием и неуверенно ответила девушка. – Я в лавку заходила на пару минут, а она тут бегала с девочками… Мы не здесь живем… Она же не знала, что тут яма.
– А другие девочки где?
– Н‑не знаю…
– Ты чего стражей не позвала?
Девушка вдруг подняла на меня расширенные глаза, в которых ужас явственно имел липкую примесь безумия.
– Я подумала… Мне показалось, что… Что если я уйду хоть на минутку, то они крышкой закроют, забросают землей, или травой, и я… больше не разыщу его.
Несколько мгновений мы молча таращились друг на друга. Совершенно дикое предположение девушки неожиданно вовсе не показалось мне невероятным. Флюиды всеобщего местного сумасшествия явно витали в воздухе.
«Ко‑ло‑дец!.. Вниз!»
– У меня веревка, – неожиданно, сквозь скопление молчаливых наблюдателей, протиснулся худощавый мужчина. Отмахнулся от тех, кто пытался его удержать, подошел. И добавил вполголоса: – Только я вниз не… А вверху могу подержать.
– Я тяжелее вас, – подсказал я осторожно.
– Вниз не полезу, – твердо повторил мужчина.
То ли общая атмосфера подействовала, то ли последние слова девушки, но как‑то слишком явственно и в сочных красках я представил, как начинаю спускаться вниз, а этот доброхот внезапно выпускает веревку из рук. А все остальные дружно задвигают тяжелую крышку и закидывают ее землей. Паранойя?
– Не боись, удержу, – словно прочитав мои мысли, усмехнулся добровольный помощник. – Я жилистый… И не суеверный. Почти.
– Что там, в этом колодце? – спросил я, обвязывая веревку вокруг себя. – Призрак?
– А то ты и сам не знаешь, что под городом… – тихо буркнул партнер. – Нормальные люди туда не лезут. Никогда.
– Нормальные люди не позволяют гибнуть детям из‑за старых суеверии.
– Кабы суеверия… – смутно ответил он, не глядя на меня. – К тому же колодец‑то не сегодня открыли… Я мельком глянул на крышку в стороне. И верно – она давно и прочно вросла в землю. Ее сняли не один год назад.
– Каждый защищается и откупается, как умеет. Эта дурочка шум подняла…
Может, и стоило еще поговорить на эту тему, но определенно не сейчас. Поэтому я без энтузиазма полез в колодец.
Темнота, прохладная и упругая, как мутная вода обняла и накрыла с головой. Запах плесени и железа усилился. Свет, сочившийся сверху из круглой дыры, становился все слабее и призрачнее. Звуки оттуда гасли и вязли в плотном мраке. Натянувшаяся веревка шуршала, цепляясь за камни. Время от времени я нащупывал металлические скобы на стенках колодца, но они почти сразу же обламывались, стоило слегка надавить. Только бы у партнера наверху достало сил… Держаться здесь не за что.
Мне казалось, что я спускаюсь достаточно долго, но диаметр отверстия вверху почти не сокращался, зато снизу нарастал странный, едва ощутимый гул. Вода? Да, скорее всего, но не прямо подо мной, а где‑то в стороне…
К запахам камня, сырости и земли примешалась, перебивая, вонь гниющей ветоши и прелой травы.
А потом меня схватили… Внезапно и крепко. Я едва не заорал от неожиданности, шарахнулся, хорошенько приложившись боком о какие‑то каменные выступы и ощутил под ногами нечто мягкое, скользкое, стремительно расползающееся…
Тьфу ты! С трудом переведя дыхание, я разобрал, что в меня намертво вцепилась и явно не намерена отпускать маленькая девчонка. Похоже, невредимая, иначе не смогла бы держать так крепко. На дне колодца, судя по всему, скопилось изрядное количество мусора, травы и листьев. Видно, они‑то и спасли ее при падении.
Слева тьма загущалась до спекшейся черноты. Оттуда тянуло стылым, неживым холодом. Под ботинками хрустело и чавкало. Проступали твердые, продолговатые предметы… Не хотелось уточнять, что именно.
Бормоча успокаивающую чепуху, я поудобнее перехватил свою добычу и подергал веревку, чтобы тянули вверх. Девчонка, обхватившая меня за шею, дышала в ухо часто и мелко и молчала. Даже через одежду я чувствовал, что сердце ее бьется, как мячик, упруго отскакивающий от тонких ребер. На долгое, пугающе долгое мгновение показалось, что обмякшая веревка так и не натянется снова, но она послушно заскользила вверх, дернулась несколько раз и уверенно поволокла за собой.
– Ава! – сестра подхватила малышку, едва мы показались над краем колодца.
Потребовалось изрядное усилие, чтобы оторвать вцепившуюся в меня девочку и не свалиться всем обратно. Для своих семи‑восьми (с виду) лет малышка обладала изрядной хваткой.
Что‑то взахлеб говорила девушка, тиская сестру в объятиях. Заплакала, наконец, оцепеневшая Ава – замурзанная, исцарапанная, но, в общем, почти не пострадавшая. Одобрительно ворчал мой коллега по спасательной операции…
Но честно говоря, меня больше занимали люди, все еще стоящие неподалеку. Их стало больше, видно, подтянулись новые зрители. Кто‑то улыбался с облегчением, кто‑то даже приблизился, чтобы помочь сестрам. Но многие глазели с нескрываемым страхом и неприязнью. И с сожалением.
Мы отковырнули от земли старую колодезную крышку, чтобы закрыть ею провал. Но уверенность, что завтра она окажется на прежнем месте, не покидала меня.

Город изменился. Думаю, он изменился значительно раньше, но только теперь я заметил это. Я с детства, с тех пор, как впервые попал в этот Город, привык, что привлекаю внимание. Птенцы не были редкими гостями в Городе, но на десятки тысяч горожан приходилось около трех сотен местных Птенцов, половина из которых не покидала пределов Гнезда, так что обыденным явлением мы тоже не считались. Нас рассматривали с любопытством, иногда с восхищением и даже с благодарностью, изредка – с опаской, но никогда так, как сейчас. Время от времени я ловил на себе недружелюбный или настороженно прицельный взгляд. Впервые в жизни я мимолетно пожалел, что по привычке набросил полетную куртку. Это было уже само по себе странно, потому что никогда в жизни я не тяготился своей принадлежностью к всадникам и миру драконов…
Впрочем, возможно на меня просто не самым лучшим образом подействовали события последних дней, страшилки, рассказанные новыми и старыми знакомцами и некоторая общая нервозность, царившая вокруг. Очень может быть, что неприятные взгляды мне просто померещились. Недоброжелателей хватало в любые времена, и не так уж редко всем нам доводилось слышать сдавленное шипение вслед: «проклятая кровь», однако это никогда особенно не задевало. И сегодня большинство людей, по‑прежнему, открыто и искренне улыбались, и улыбки их не меркли даже при виде моего значка на куртке.
У входа в «Мышеловку» я столкнулся с давним приятелем, который пару лет назад покинул Гнездо, да так и осел в Городе, как, в общем‑то, делают многие Птенцы. В провинцию уезжают единицы. Внутрь мы зашли вместе.
В заведении как обычно, царил умеренный хаос. Стройная темноволосая девушка‑официантка весело проговорила, принимая заказ:
– Вы, как я заметила, зачастили к нам. Ищете кого‑то?
– Ищу, – не стал отпираться я.
– Может, я могу помочь? Я запоминаю многих…
– Девушка. С сиреневыми глазами…
– А, – как мне показалось, разочарованно отозвалась официантка. – Кажется, видела такую раза два, но, увы, не знаю… – Она улыбнулась с сожалением и добавила: – Надеюсь, вы не скучаете у нас. Сегодня вам, наверняка, будет интересно, даже если ваша девушка не появится. Хозяин пригласил на один вечер лучших музыкантов Семиречья. Они послезавтра будут выступать в центральной городской Зале, а сегодня согласились играть только у нас…
– Да, – кивнул я. – Это очень интересно.
Она упорхнула, сопровождаемая взглядами. Приятель плотоядно ухмыльнулся.
– И все? Даже не спросил, как ее зовут! Такой был случай позвать ее на концерт… Прежние строгие нравы? Блюдем невинность? Какое счастье, что для меня это все уже позади…
– Что‑то не заметил я твоего дракона, – отозвался я.
– О, сегодня я обойдусь без его бдительного ока. Надо же мне когда‑нибудь и отдохнуть? – пожалуй, слишком поспешно и убедительно ответил приятель и замахал кому‑то рукой: – Вон еще наши!..
На сцене появились обещанные музыканты, облаченные по традиции Семиречья в синие с серебристыми блестками костюмы. Кроме людей в составе их труппы были и два песчаника, уцепившихся коп истыми лапами за один контрабас. Песчаники скалили зубы вполне дружелюбно» но зрители, стоявшие слишком близко к сцене, предусмотрительно попятились. Отдавая дань обычаям, семиречники начали свое выступление с Песни Рек. Я никогда раньше не слышал ее в таком удачном исполнении и невольно заслушался, погружаясь в переливы древней мелодии, как в стремнину реки. Несколько следующих песен подтвердили мастерство музыкантов. Песчаники ловко скользили по грифу своего инструмента, как по стволу дерева, цепляя и прижимая нужные струны, и выдерживали ритм без нареканий. Честно говоря, я даже увлекся. Во всяком случае, до тех пор, пока не прозвучало зловещее: «…а сейчас в дар жителям славного Города прозвучит лучшее произведение сезона, народная баллада „Ветер“…»
«Проклятье», – уныло подумал я, услышав вступление. Это не «Ветер», это бумеранг, возвращающийся в самый неподходящий момент и с треском лупящий своего создателя по затылку… Случайно написанная и так же случайно сыгранная в чужой компании мелодия вот уже два года преследует меня с настойчивостью дворняги. Бестолковая, безымянная, простенькая, но, как и большинство дворняг, непередаваемо обаятельная. Теперь я, пожалуй, жалел, что выпустил ее такой неприглаженной и неухоженной, но время не возвратить.
Зал взорвался аплодисментами. Я вздохнул. Счастье еще, что только четверть исполнителей знает автора сего опуса… Поймите меня правильно – я не кокетничаю. Просто не люблю недоделанные вещи. И уж тем более не люблю, когда их хвалят столь искренне. Неприятное ощущение, словно обманываешь всех.
– Прости, мне пора… – девичий голосок звучал виновато и расстроено, пробившись чистым ключом через общий мутный хрипловатый хор.
Музыканты принялись играть на бис, поэтому я отвлекся от происходящего на сцене.
– Опять тебе пора, – с досадой отозвался голос парня. – Ты хоть на полчаса можешь забыть свою крылатую зверюгу?!
Ба! Знакомый до боли диалог… Я невольно оглянулся. За соседним столом сидели трое: двое ребят и девушка, которая как раз встала, чтобы уйти. Один из парней удерживал ее за руку. Юное, хрупкое создание в обычном платье горожанки. Но даже если бы я не слышал их разговора, я бы без труда вычислил ее принадлежность к Птенцам. «Они, как инородное тело… Они другие».
– Ну зачем ты так, – отозвалась девушка. – Ты же знаешь, я правда не могу.
– Вчера не можешь, позавчера не можешь, никогда не можешь! – раздраженно ответил парень, – Вообще не понимаю, почему и терплю все это? И в качестве оплаты – только обещания и невинные поцелуи…
Третий свидетель сцены упорно не поднимал взгляда от стола, но ухмылялся краем рта. Девушка, нет, скорее девочка, едва не плакала, пытаясь освободить руку, но при этом не решалась проявить настойчивость. Парень кривился гневно. Здоровенный такой, крутолобый бычок. Что она в нем нашла?
– Выбирай! – угрюмо процедил он. – Или я, или этот твой крылатый.
– Я… Но Боир, это нечестно! – вскрикнула девочка.
– А со мной так поступать честно? Что я, железный? Если любишь меня, то выбирай!
– Я люблю тебя, – растерянно пролепетала девочка, жалко улыбаясь дрожащими губами.
– Даю тебе времени до завтра… – произнес мрачно Боир, состроив на физиономии выражение оскорбленное и трагически‑решительное.
Девочка потерянно постояла рядом с ним, кусая губы, неуверенно повернулась и пошла к выходу, то и дело с надеждой оглядываясь. Парень демонстративно сел к ней спиной и процедил, обращаясь к оставшемуся товарищу:
– Связался на свою голову с цыпленком. То ей нельзя, этой ей нельзя… Проклятье!
– Чего ты к ней прилип? Вот узнает Уна, визгу будет… – живо откликнулся его собеседник, перестав притворятся, что его интересуют узоры на столешнице.
– А не узнает, коли никто не брякнет…
– На кой она тебе сдалась, эта малолетка? Ты старше ее на миллион зим.
– Может это любовь? – Боир блаженно зажмурился.
– Про любовь рассказывай своей птичке‑школьнице, – проворчал его друг. – Насыпь ей полные карманы чешуи. Она из твоих рук все слопает…
– Забавная она.
– Это ее главное достоинство. Все они стукнутые… Чего ради ты маешься с ней, гуляешь по струнке, как школяр? Ни в жисть бы не поверил, что Боир‑Торопыга до сих пор не затащил эту пташку на сеновал… Ведь не затащил, нет? Чем она лучше твоей шлюхи?
– Тем, что не шлюха… Хочу проверить, верно ли девственница она. В народе то болтают разное. Вроде говорят, чтобы дракон покорился нужно отдаться ему… – полушепотом поделился Боир.
– Кто говорит?
– Татим рассказывал. Вроде у него тоже была одна такая, так хоть и была девицей, но таким штучкам его научила, что он до сих пор с обалдением вспоминает. А эти штучки ей дракон передал… Вот и хочу попробовать то же.
– Вранье это все, – отмахнулся его друг. – Ты посмотри на свою недотрогу!
– Ну, хоть девицу оприходую. Ныне в Городе днем с огнем нераспечатанную не сыщешь…
– Вот будет потеха, коли кто‑то до тебя успел. Ты ее обхаживаешь, как индюк, а она… – Второй собеседник вдруг оборвал смех и обеспокоено поинтересовался: – А дракон‑то ее тебя не тронет?
– А что дракон? Что я ее насиловать собираюсь? Она сама ко мне придет, пусть сама со своим драконом и разбирается… Кроме того, говорят, вроде есть способ… – Боир придвинулся к своем приятелю.
«Не мое это дело», – отрешенно подумал я, выбираясь из‑за своего стола. – «Совсем не мое…» Двое за соседним столиком настороженно, но без особого интереса уставились на меня снизу вверх:
– Тебе чего, дылда? – равнодушно осведомился Боир.
– Да вот услышал краем уха, что вас интересуют драконьи штучки? – произнес я.
– А тебе‑то чего? – напрягся Боир, а его друг прищурился и шепнул сквозь зубы: «Птенец!»
– Ну и что, что Птенец? – громогласно осведомился Боир, начиная подниматься со стула.
– Ничего особенного. Просто хочу показать пару штучек, которым меня научил дракон, – улыбнувшись, сказал я. – Например, вот это…
Вообще‑то музыкантам полагается беречь руки. Но в данном случае я сделал исключение. Боир с грохотом, перекрывшим даже общий гомон, нелепо растопырившись, отлетел к стене, цепляя по пути стулья и зазевавшихся танцоров. Его друг тоже вскочил, но благоразумно не стал вмешиваться после того, как смуглый, темноволосый парень в куртке с драконьим значком положил руку на его плечо.
Я шагнул к ошеломленному Боиру, возившемуся на полу, ухватил его за шиворот и поставил на ноги, надеясь, что никто из свидетелей не заметил, каких усилий мне это стоило. Я был выше Боира, но бычок весил на порядок больше, и подпускать его слишком близко было опасно.
– Не трепыхайся, – посоветовал я ему негромко. – Ты ведь получил, что хотел? Ознакомился с интересными штучками. Надеюсь, теперь можешь оставить девочку в покое?
Его налившиеся кровью, бешеные глаза сузились, изучая мое лицо. Челюсть шевельнулась, но ни один звук так и не пробил сведенную спазмом глотку. Взгляд Боира метнулся за мою спину, губы скривились на мгновение. Затем Боир стряхнул мои руки и чуть слышно сказал:
– Я так понимаю, мы еще свидимся?
– Только если ты станешь умолять меня о встрече… – откликнулся я. – Но новых впечатлений не обещаю.
Он полоснул меня ненавидящим взглядом и двинулся к выходу, расталкивая присутствующих. Гости «Мышеловки» с любопытством смотрели ему вслед, переговариваясь друг с другом, а опоздавшие к началу представления охранники заведения внушительно и бесполезно озирались и безадресно прикрикивали на взбудораженных посетителей. Когда Боир скрылся, под прицелом десятков глаз остался я один. Впрочем, ненадолго. В «Мышеловке» ничего, кроме выпивки и музыки не удерживает внимание надолго.
– Что это на тебя нашло? – восторженно спросил мой знакомец, когда я вернулся за свой стол, потирая костяшки пальцев. – Лихо ты его, м‑музыкант! Исполнишь на бис?
Я невольно засмеялся.

Незнакомка не пришла. Огромный циферблат изысканных часов, выполненный в виде дворца мышиного короля и укрепленный над сценой, неумолимо возвещал приближение полночи. Если девушка не появилась до сего часа, значит, она не появится вообще… Или она все‑таки вампир?
Я сам не хотел признаваться себе, что ее отсутствие сильно разочаровало меня. Но если себе лгать я еще мог, то дракону уж точно нет. Он молчал, но я отчетливо ощущал его присутствие, Он наблюдал и ждал холодно, спокойно, прекрасно понимая, чем все это закончится. Он знал меня лучше, чем я сам себя.
Даже в будни ночью в центре Города жизнь не смолкала ни на минуту. Толкаться среди праздных гуляк, которым утром не нужно дежурить, мне не хотелось, поэтому я наскоро попрощался с знакомыми, в чью компанию помимо воли оказался втянут, и свернул на боковую улицу, собираясь срезать путь и добраться до ближайшего причала еще до рассвета. И сам не заметил, как снова очутился на набережной, совсем недалеко от того места, где был обнаружен последний труп. Впрочем, откуда мне знать, может, он был и не последним?..
Как и положено в этот час безлюдной набережной владели пустота и тишина. Редкие фонари бросали зыбкие, неверные отсветы на берег и темную речную воду. Немногочисленные лодки покачивались и поскрипывали, смахивая на привязанных больших зверей. В будке лодочника тоже горел огонек. Надо полагать, после недавнего инцидента мэрия Города учредила на набережной ночную службу охраны. На всякий случай.
Я двинулся вдоль берега, направляясь к одному из основных причалов, где можно было уговорить паромщика переправить меня на другой берег даже в этот час. Шел и смотрел под ноги, мысленно сожалея, что у меня нет дополнительной пары глаз на макушке. Если я смотрел вниз – каждая четвертая ветка норовила треснуть меня по лбу, если я понимал взгляд – тут же начинал спотыкаться. Деревья словно нарочно клонили сучья и выставляли корни, что, в общем, было вполне вероятным. Побережье традиционно украшали саженцами дозорщиков, которые не спали никогда и по ночам развлекались, как умели. Да и тропинка – днем прямая, как копье, с наступлением темноты принялась петлять и виться, словно проснувшаяся змея.
Хулиганистое растение, наконец, ухитрилось удачно подставить мне подножку, и я с проклятьем полетел вперед, чудом не врезавшись головой в морщинистый ствол. Вслед весело заухали и зашелестели.
– Ай, как смешно, – пробурчал я, отряхивая ладони от налипшей грязи и листьев. – А вот я завтра приду сюда с топором…
Уханье усилилось. Наглое дерево отлично понимало, что даже если я и вернусь сюда завтра, то все равно не смогу отличить его от безобидных собратьев.
– Гусениц на тебя нет, – проворчал я, поднимаясь на ноги и замер, заметив нечто необычное на другом берегу реки.
Как правило деревья‑дозорщики высаживают там, где берег самый узкий, повинуясь давнему обычаю, когда эти современные бандиты еще были честными стражами и хранили покой обитателей суши от разной водной нечисти, плодившейся в смутное время. Водяная нечисть давно изведена, а традиция осталась. И здесь деревья подступали почти вплотную к воде, так что ничего не заслоняло ни серебристую иглу Гнезда на противоположном берегу, ни смутный, словно смазанный силуэт дракона. Драконы в наших краях не редкость, но в этом было нечто странное. Он не казался дымчатым и призрачным, как Темный дракон, виденный нами однажды над Городом, но и нормальным, отчетливым он тоже не был. Словно призрак. Тень настоящего дракона. Темная тень… От нее исходило неприятное ощущение – не живое, но и не мертвое. Она не двигалась, однако я чувствовал, что она не спускает внимательного взгляда с городского побережья. Словно ищет что‑то, высматривает…
– Жуть, правда? – послышался откуда‑то снизу хрипловатый голос.
Я едва не подскочил от неожиданности. В траве у моих ног устроился листоед. Светлые колючки его торчали во все стороны, а крохотные глазки сияли нестерпимой синевой. Листоед беспокойно тер лапки друг о друга.
– Который раз вижу, а все привыкнуть не могу, – пожаловался он.
– А сколько раз ты его видел? – спросил я, не спуская взора с призрака.
– Да уж, почитай, десятка три наберется… – раздумчиво отозвался листоед. – Правда, не скажу точно, этого видал раньше или другого…
– Так много? – изумился я, потом вспомнил, что возраст зрелого листоеда насчитывает что‑то около двух сотен человеческих лет, и поинтересовался:
– И часто он тут прогуливается?
– Да кто ж его знает. В Городе‑то я недавно и здесь его видал раз или два. А вот там, где я жил раньше, он являлся чуть ли не каждый сезон, а то и чаще. Люди его боялись и звали Умертвищем… – Листоед почмокал губами и добавил: – Только у нас там он другой с виду был. Может, сродственник…
Потом он вдруг встрепенулся и исчез в кустах беззвучно и стремительно, словно заслышав чьи‑то шаги. И он не ошибся. От деревьев стали отделяться темные фигуры, перегородившие тропу с обеих сторон. Надо полагать, подошли они незамеченными, пока я изучал призраков за рекой.
– Ой‑ой, – сказал ласково один из них, приблизившись быстрее остальных. – Птенчик выпал из Гнезда… Цыпленок заблудился. Надо показать ему дорогу домой…
– Цыплятам опасно гулять по ночам в лесу, где водятся кошки, – добавил другой голос, сдерживая злое веселье.
Вне всякого сомнения, сегодня я уже слышал эти голоса. В «Мышеловке». А, собственно, чего я ожидал?
– Рад новой встрече, Боир, – сказал я, стараясь незаметно оглядеться. – Мне льстит твое нетерпеливое желание увидеть меня еще разок…
Кто‑то отчетливо хихикнул. Темнота скрадывала подробности, и я различал только четверых впереди и двух сзади. Но судя по шелесту кустарника неподалеку перемещались еще участники предстоящего спектакля. Шестеро плюс еще неизвестно сколько. Мокрая земля. Деревья вокруг… Нехорошо.
– Нельзя чистенькому мальчику из гнездышка бродить по темным закоулкам, – наставительно заметил Боир. – Он может испачкаться и перестать быть мальчиком.
– А мне показалось, что тебя больше интересуют девочки, – ответил я.
– Чирикает, птенчик, – проговорил Боир удовлетворенно. – Наглый.
Круг смыкался. Молчаливые фигуры надвигались со всех сторон, умело перекрывая все пути к отступлению. Судя по слаженности их действий, подобные операции они проводили неоднократно. От обычных уличных придурков их поведение отличала неприятная сосредоточенность и целенаправленность. Не слышно азартного сопения, сдавленных смешков и нетерпеливого подначивания друг друга. Они пришли не драться, а охотиться. На Птенца… Надеюсь, они не забыли, что ловят птенца дракона, а не сороки?
– Кончай болтовню, Торопыга, – негромко сказал один из них. – Мальчик все понял. Ты теперь свободен и просто полюбуйся. Дальше мы сами…
Я еще успел заметить, что призрак‑дракон на берегу повернул голову и смотрит в нашу сторону. А потом мне стало не до призраков.
Драться я не особенно любил, но умел. Все‑таки я вырос в Гнезде, которое при всех его достоинствах было интернатом и частично сиротским приютом. И как бы не умилялись окружающие – детское общежитие отнюдь не корзинка с котятами. Дети умеют быть жестокими. Особенно к тем, кто отличается от них. Впрочем, ректорский совет Гнезда тоже не питал ложных иллюзий и прекрасно понимал, что его воспитанникам не всегда рады, поэтому с некоторых пор на кафедрах действовали и военные курсы.
Одного, неудачно подставившегося, я отбросил сразу ударом в челюсть. Нападавший сзади попробовал обхватить меня, но забыл о своем намерении после того, как его нос крепко пообщался с моим затылком. Остальные бросились одновременно, и я завертелся юлой. Было слишком темно, чтобы различать подробности, однако через полминуты у меня не осталось сомнений, что ночные охотники, к счастью, не профессионалы. Недавняя слаженность их действий исчезла почти моментально, после того, как полилась первая кровь. Теперь они превратились в разъяренных и оттого слегка бестолковых забияк из подворотни. Вот только для меня это почти ничего не меняло. Их все равно оставалось слишком много для меня одного. Уложу двоих, троих, ну, максимум, при везении – четверых… А пятый все равно достанет. Ввиду подавляющего преобладания сил противника предпочтительно отступление…
Я нырнул под чужой локоть, вырываясь из окружения. Налетел на кого‑то темного и с размаху всадил кулак в податливое тело, сдавленно охнувшее и отступившее в сторону.
– Держите его! – взвыли хрипло позади. – Уйдет!..
– Уйду, – согласился я мысленно, прыгая в темноту. Но тут нечто мягкое, ячеистое, тонкое обрушилось на сверху, моментально опутывая плотной пеленой. Я кубарем покатился по земле, не удержавшись на ногах и тщетно пытаясь разорвать прочную плетенку. Сеть! Вот только этого не хватало!
– Есть! – удовлетворенно вскрикнули сверху. – Поймал!
Темные фигуры спешно подбежали и, тяжело дыша, нависли надо мной. В стороне кто‑то смачно сморкался и всхлипывал, Один из нападавших баюкал поврежденную руку. Другой оценивающе трогал челюсть. Третий не преминул ткнуть ботинком мне под ребра.
– Надо будет потребовать у Хуго дополнительную плату, – вздохнул тот, что наклонился прямо ко мне, пытаясь рассмотреть лицо. – Мы так не договаривались…
– Да, – согласились с ним. – Зубастые птенчики – совсем другой профиль.
– Кретины, – отозвался третий командирским тоном. – Вам повезло, что его дракон не вмешался…
Вот только теперь мне стало по‑настоящему не по себе. Все мои предположения оказались прискорбно верными. Ребята не просто выясняли отношения. Они ловили и поймали Птенца, и за это им заплатили. Кто? А главное, зачем?
Я снова попробовал высвободиться из сети, и парень с командирским голосом, заметивший мои усилия, равнодушно посоветовал:
– Не старайся. Жилки рассчитаны на шерстистого вепря… – А потом велел остальным. – Берите его, чего выжидаете?
Шерстистый вепрь – лесное чудище. С клыками, как лезвия сабель. Он перерубает ими сучья, толщиной в руку взрослого человека. Ловят его сетями, изготовленными из столь прочного волокна, что рассечь его может не всякий нож. Кажется, я здорово влип…
И тут ночь изменилась. Я первый почувствовал это, но через пару мгновений ловцы, суетившиеся вокруг меня, внезапно бросили свое занятие и замерли, оглядываясь,
– Что‑то не так… – прошептал один из них тревожно.
Деревья застыли, заледенели безмолвно. Речная вода стихла и потекла вяло и медленно, как кисель. Волны со всплеском набегавшие на парапет, опали бесшумно. Созвездия на небосклоне померкли все до единого, кроме сверкающего Ока. Оно вспыхнуло неправдоподобно ярко, прожигая темный бархат небес.
«Тебе нужна помощь?»
Ответа он не ждал.
– Дракон! – взвизгнул кто‑то в темноте и, треща ветками, бросился прочь.
– Этого не может быть! – выдохнул парень с командирским голосом, который сейчас отчетливо дрогнул. – Они же обещали…
Исполинский силуэт, заслонивший собой, казалось, всю вселенную двинулся с плавной, грациозной медлительностью, хватая сбежавшего за шиворот, как цапля, выхватывает их болота лягушку. Дракон засмеялся, услышав его сдавленный крик, и я почувствовал какая холодная, жесткая, оглушающая ненависть захлестывает все вокруг, заставляя оцепеневших зрителей пригнуться, упасть ничком, зажимая уши и зажмуривая глаза. Дракон распахнул крылья. Мир вокруг ударило волной расходящейся силы. Сверху обрушился невидимый до сей поры наблюдатель, глухо стукнулся о землю и пополз в сторону, закрывая голову руками. Всколыхнулась и пошла тягучими волнами речная поверхность. Зароптали, заскрежетали старые деревья, пригибаясь, как трава. Далеко в Городе, словно в иной вселенной со звоном полетели стекла…
Дракон изогнул шею, рассматривая недавних охотников.
«Человечиш‑шки…» – Глаза его мерцали, гипнотизируя, лишая воли и сознания, замораживали ледяной яростью. – «Как смели вы…»
И была в них только бешеная, жестокая и нечеловеческая сила. Мощь стихии. Нарастающая с каждым мгновением энергия – неразумная, слепая, бесцельная, способная за долю мгновения разметать притихший Город до основания…
– Нет! – произнес я беззвучно, привычно перехватывая инициативу. Как за пределами Рубежа. Возвращать драконов – наша специальность и врожденная способность. Та самая, за которую нас ненавидят даже собственные драконы, ибо они терпеть не могут покоряться.
Потянувшись мысленно к дракону, я одним движением намотал незримые, да и несуществующие, поводья на руку, вынудив дракона перенести сверкающий гневом взгляд на меня:
«Что ты делаешь, муравей? Я защищаю тебя!..»
– Благодарю, но я не звал тебя на помощь…
Невероятное чудовище взметнулось рассерженно, и если бы незримая уздечка была настоящей, меня бы унесло за горизонт, а так я ощутил лишь перекат колючего ледяного кома под сердцем. Звезды, очертившие ореол вокруг драконьей головы вспыхнули с беспощадной яростью… и тут же погасли. Темное небо снова усыпали мириады мирных светлячков. Деревья встрепенулись и зашелестели беспокойно. Река заволновалась, поворачиваясь в своем извилистом ложе.
Оцепеневшие люди шевельнулись, повели вокруг ошалелыми взглядами, попытались подняться на подгибающихся конечностях. Большая часть участников недавней сцены к моменту появления городской стражи уже вполне уверенно держалась на ногах, и когда среди ветвей замелькали живые огни, они моментально бросились врассыпную. Мне компанию составил только один, понуро сидевший на собственных пятках и уставившийся в никуда остановившимся взглядом.
Громогласные, шумные, свирепые и деловитые, как шмели стражники высыпали на тропинку, окружили нас, подняли и потащили куда‑то. Некоторые стражники со скоростью гончих бросились по следам убежавших, но окончания охоты на охотников я уже не застал, занятый собственными приключениями.

– Кто ты такой?.. Назови свое имя?.. Что ты делал на побережье?.. Что за причина привела тебя на причал?.. Где твои сообщники?.. Что ты можешь сказать о?.. Где ты был в?.. Ты знаком с?.. Откуда тебе известно про?..
После допросной атаки скудно обставленная комната узилища показалась мне райским местечком. Здесь было сумрачно, тихо и относительно чисто. Кроме соломенного тюфяка на деревянной раме в углу, ни одна деталь не нарушала величественной аскетичности интерьера. Единственное крошечное окошко, слишком маленькое, чтобы заделывать его решеткой, выходило во внутренний двор. Зато верхняя половина двери состояла из крепких металлических прутьев, дабы прогуливавшемуся по коридору охраннику было сподручнее наблюдать за занятиями узников.
Изучив мельком предоставленные апартаменты, я прогнал со своего тюфяка какую‑то мохнатую тварь, похожую на помесь крысы с пауком, постелил куртку и лег навзничь. В голове слегка гудело. Никогда раньше мне не доводилось попадать в тюрьмы и подвергаться допросам. Но самое неприятное было не это. Меня встревожило поведение стражников, которые всегда и при любых обстоятельствах старались не портить отношения с Гнездом и вели себя по отношению к его воспитанникам более, чем корректно. Ибо с Гнездом не желали ссориться даже городские власти, И если уж Птенцов, которые тоже, увы, не всегда отличались примерным поведением ловили, что называется, с поличным, их спешили как можно быстрее передать в руки ректората Гнезда.
А сегодня стражники не только не удивились, услышав мое имя, и не поспешили избавиться от меня, а скорее обрадовались этому факту. Каждый их жест, каждое слово помимо воли выражало с трудом сдерживаемое озлобление. Они не слушали меня. Они заранее знали все ответы. И я не понимал, что происходит до тех пор, пока роковое слово не достигло моих ушей. «Убийство»! Неподалеку от того места, где стражники отыскали нас, ночным дозором был обнаружен еще один свежий труп.
То‑то я удивлялся, что стражи так быстро явились…
Любые оправдания стражники, разозленные творящимся в их Городе ужасом, отметали сразу. Сейчас говорить с ними было бессмысленно. Очередная смерть взъярила их до такой степени, что окажись возле места убийства грудной ребенок, они бы и его признали виновным. Поэтому я потребовал представителя Гнезда и замолчал, не желая больше лепетать объяснения, которые никто не слушал.
В итоге я и очутился в этой тихой, темной комнатке с единственным окошком.
Крысопаук обиженно повозился в углу, пытаясь устроиться на жестком полу, потом бочком прокрался вдоль стены и тихонько вскарабкался обратно на тюфяк, свернувшись клубком в уголке и боязливо косясь на меня блестящими глазками. Опасным он не казался, и я не стал прогонять его.
Дракон не давал о себе знать, но я чувствовал, что он рядом, как всегда. Обиды драконы не таили никогда, но мстить умели – холодно и безразлично, словно исполняя скучный долг. Мне хотелось о многом расспросить его, но я знал, что сейчас он не сочтет нужным ответить. Дракон защитил меня, потому что так было нужно, вот и все, что я мог бы добиться от него, вместо ответа. Однако это его равнодушное «нужно» включало слишком многое. Драконы не любят людей. Своих всадников они защищают только потому, что знают: в случае гибели всадника – гибнет и его дракон. Это однозначно. И на защиту своего владельца дракон встает, повинуясь не кодексу чести, как наивно предполагают многие романтики, а под давлением инстинкта самосохранения. Кодекс чести у них есть, но в нем нет даже упоминаний о людях. Драконы не вмешиваются в человеческие конфликты без должных оснований. А должным основанием для дракона служит только угроза жизни его хозяину. Следовательно, мне недавно угрожала смертельная опасность.
Как я уже упоминал, драться мне приходилось неоднократно. Но ни разу мой дракон не вступал в бой, хотя был случай, когда очередное выяснение отношений закончилась для меня многодневным пребыванием на больничной койке. Временами я ощущал присутствие своего дракона и драконов своих противников, как фон, ибо эти твари воспринимают гнев своих всадников, ярость, ненависть, как отголоски своей сущности, эмоции силы, но и только. Что же заставило дракона прийти мне на помощь? Мои новые знакомые были, конечно, неприятными ребятами, но ситуация в тот момент еще не стала критической…
Или я ошибаюсь?
– Эй, парень! – сдавленный шепот, словно песком посыпался из тишины, раздражая несвоевременностью и инородностью. – Эй, ты, там! Как тебя!.. Птенец!..
Крысопаук, задремавший у меня в ногах, встрепенулся и навострил ушки в сторону двери. Я приподнялся, заглядывая через решетку и встретился взглядом с бледным, как полотно, взъерошенным человеком, прижавшимся лицом к решетке двери, расположенной через коридор. Я не сразу узнал в этом напуганном парне недавнего храбреца‑бычка Боира.
– Чего тебе? – недружелюбно осведомился я.
– Это правда, что тебя расспрашивали про очередное убийство? – едва слышно спросил он, торопливо глянув по сторонам, насколько позволяла решетка.
– Правда, – ответил я, поскольку не видел оснований лгать.
– Ну, я погиб… – горестно выдохнул Боир, разом обмякая и стукаясь лбом о прутья.
– Почему это именно ты? – невольно заинтересовался я.
– Потому что тебя‑то никто обвинять не станет, – угрюмо буркнул он. – Всем известно, что Птенцы всегда безвинны… А я для них самый подходящий.
– Погоди‑ка, а твои приятели?
– Что ж я их, закладывать буду? – набычился он, становясь самим собой.
– Они ведь тебя бросили…
– Сам за ними не поспел. Что они мне няньки? – Он вздохнул и неожиданно досадливо добавил: – Да и не приятели они мне вовсе. Одного только знаю. Живет со мной во дворе… Ты меня разозлил в «Мышеловке», я и подумал, дай проучу сопляка, подожду у выхода, и разберусь, один на один… А тут он! Говорит, только полный идиот пойдет с голыми руками против Птенца и его дракона. Но если я подожду немного, он кликнет своих знакомцев, которые знают, как спеленать ваших монстров. Вот тогда я и смогу честно разобраться с тобой, без вмешательства дракона… Я же не знал, что так выйдет!
– А что за знакомцы у твоего приятеля?
– Я же сказал, не приятель он мне! Живем поблизости. В школу одну ходили… Человек был, как человек. Нормальный. А вот с недавних пор словно подменили его – важный ходит, что твой троллин, дела у него вечно какие‑то, друзья странные… – Боир ткнулся непроизвольно носом в решетку, попытавшись приблизиться ко мне, поморщился и шепотом добавил: – Говорят, он вроде как связался с драконоборцами… – Он резко встряхнул головой. – А я с ними дела иметь не желаю! Против драконов, я лично тоже ничего не имею. Ну, бывает, брякну что‑нибудь сдуру, но это так, от нечего делать… И вообще зря ты кинулся тогда. Не обидел бы я девчонку вашу. Что я зверь, что ли? Не захотела бы – ничего бы и не было. Чай не маленькая, сама все понимает!
– Как хоть зовут твоего приятеля?
– Э‑э, нет! – хитро усмехнулся Боир. – Не выйдет. Не было никакого приятеля. Я шел себе мимо по бережку, вдруг вижу – дерутся впереди. Я, как честный горожанин, собирался было бежать за стражей, а тут и она сама подоспела…
– Полагаешь, тебе поверят? А то, что неподалеку нашли совсем свеженький труп, тебя не беспокоит?
Он безнадежно повел плечами:
– И так яма, и эдак – канава… Нет, верно говорят, от драконов одни неприятности…
Крысопаук со знанием дела пробовал на зуб мое ухо. Я подскочил, прогнав кусачую тварь и снова задремать уже не смог. Лежал, прислушиваясь к разноголосому храпу, перекатами разносящемуся по общему коридору, к сонной перекличке охраны снаружи, к жалобному писку оскорбленного крысопаука в углу. Судя по царящей темноте, разбавленной лишь жидким светом редких светильников, ночь была еще в самом разгаре. Проспал я от силы полчаса – час. Но чувствовал себя так, словно провел в этом унылом замкнутом закутке целую вечность. Мне нестерпимо захотелось на волю. Клаустрофобией я никогда страдал, но привыкнув к необозримым просторам поднебесья и запределья, я уже не мог спокойно переносить тесные каменные ловушки. И появление недовольного охранника воспринял с облегчением.
– Пойдем, парень, – проворчал сумрачно тюремщик, звякая внушительной связкой ключей. – Кличут тебя к начальству…
Он подождал пока я выйду, шумно вздыхая и бурча что‑то себе под нос, и поплелся следом, шаркая ногами. Я успел заметить, как за решеткой соседней камеры появилась встрепанная голова Боира, провожавшего нас внимательным взглядом. Проснулись и другие обитатели узилища, равнодушно глазели вслед, негромко обменивались впечатлениями и снова валились спать.
В комнате для допросов собралась целая компания. Кроме уже знакомых стражей‑следователей, не так давно допрашивавших меня, здесь появился вялый и заспанный, большой как шкаф усатый человек, в мундире городничего; юркий молодой человек, из породы адъютантов; еще какие‑то сонные и растерянные лица при исполнении; а также наставник Анвер, собственной персоной и наставник Канно, оба серьезные и хмурые. Все присутствующие повернулись к нам с охранником с такой скоростью, что тюремщик невольно смешался и пролепетал, оправдываясь:
– Вот, привел… Как было велено.
– Надеюсь, это не ваша работа, – сказал брюзгливо наставник Канно, изучая мое лицо.
– Разумеется, нет, – отозвался мрачно один из следователей. – У нас цивилизованные порядки… – и скорчил свирепую гримасу.
– По‑вашему, задерживать невиновного на целую ночь в этом… гм, месте – цивилизованно? – осведомился неприятным голосом Канно, спровоцировав общую сдавленную перепалку.
Похоже, она была уже далеко не первой. Из всех присутствующих спокойствие соблюли только с трудом сдерживающий зевоту человек в мундире городничего и отрешенно постукивающий пальцами по подлокотнику кресла наставник Анвер. Они оба терпеливо переждали шквал взаимных обвинений в некомпетентности и подтасовке фактов. Потом городничий одним лишь движением руки заставил всех замолчать и обернулся ко мне, сказав просто и не обозначив даже вежливого интереса в интонациях:
– Мы слушаем вас, молодой человек.
Городничему очень хотелось вернуться домой в теплую кровать. Поэтому я не стал испытывать его терпение, поведав свою версию недавних событий. Скрывать очевидные факты смысла не имело, тем более, что имелись свидетели, поэтому я кратко рассказал о ссоре в «Мышеловке» и о том, как мы с Боиром отправились выяснять отношения на набережную. Там на нас, точнее на меня, напали какие‑то неизвестные. Вмешался дракон, а затем появились стражники. Ни о каких трупах мы не ведали. Все время были на виду друг у друга, следовательно, обладаем взаимным железным алиби. Оставалось надеяться, что у Боира хватит сообразительности подтвердить мой вариант ночного приключения и не отрицать очевидное.
– Что ж, – резюмировал флегматично городничий. – Вполне правдоподобно. Вам, кажется, удалось взять и второго дуэлянта? Если его рассказ не противоречит данным показаниям, то предъявленные обвинения придется снять. Ссоры между молодыми людьми уголовно не наказуемы. И как правило, молодые дуэлянты бывают слишком заняты выяснением отношений друг с другом, чтобы мимоходом убивать посторонних… – Он поворошил бумаги на столе, кивнул рассеянно, взяв протянутый адъютантом лист и, не глядя, подписал его. – Думаю, господа следователи разрешат господам наставникам забрать своего воспитанника с обещанием предоставить его в распоряжение суда в случае необходимости, Как свидетеля… – Городничий говорил негромко, мирно, спокойно, но когда взгляд темных, небольших глаз скользил по его подчиненным, они как‑то невольно сжимались, усыхали, никли, опуская головы. Флегматичный с виду человек лучился силой и непререкаемым авторитетом. Если не ошибаюсь, это именно он в годы своей молодости в одиночку приструнил шайку «каменных» головорезов.
– От лица Города приношу вам извинения за причиненное неудобство, – проговорил городничий, и его темный взгляд впервые коснулся меня.
Я едва не вздрогнул. Словно смертоносный торнадо оценивающе обратил ко мне свое обманчиво неподвижное око. «Я отпускаю тебя, потому что верю в твою невиновность, а не потому, что у тебя есть защитники, – говорил этот взгляд. – Но берегись, если ты солгал мне…»
Обменявшись вежливыми кивками с наставником Анвером, городничий, грузно ступая и слегка сутуля широкие плечи, вышел. Адъютант юркой ящерицей скользнул за ним, успевая предупредительно распахивать двери. Едва городничий скрылся, вновь разгорелась очередная перепалка, затеянная наставником Канно, который всегда славился редкой склочностью характера: «Хватаете невиновных людей, и тащите их в тюрьму, в то время как настоящие виновники остаются на свободе!..». «Невиновные люди не рыскают по ночам по темным закоулкам!» – огрызались раздраженные стражи. «Чем же вы занимаетесь, коли в вашем Городе есть закоулки, опасные для честных людей?..»
– Идем, – сказал мне наставник Анвер вполголоса.
Снаружи нас поджидала повозка, на облучке которой дремал служник в официальном костюме конюшего Гнезда. А на одном из сидений, закутавшись в шаль, сидела наставница Илла, заметно оживившаяся при нашем появлении.
– Выручили узника? – весело осведомилась она.
Над остроконечными крышами тюрьмы очерчивали медленные круги почти неразличимые на темном небе драконы. Увидеть их толком было нельзя, зато драконье присутствие вызывало смутное ощущение неминуемой катастрофы – словно находишься в зоне схода горных лавин… Неприятное чувство. Стражники, дежурившие во дворе, опасливо косились вверх и норовили укрыться под козырьками выступающих карнизов.
– Все в порядке, – ответил между тем Анвер, тяжело забираясь в колесницу. – Рнор Стрельник всегда был разумным человеком…
– Ох, Кир, – встревожено выдохнула Илла, рассматривая меня в свете огней, заливающих вход, – однако, выглядишь ты…
– Ничего страшного, – отозвался я. – В лесу слишком много сучьев…
– Разумеется, – согласилась она, улыбаясь. – Надо полагать и вот этот синяк тебе поставила ветка отличным прицельным ударом…
Небольшой переполох у дверей – и на лестнице появился рассерженный наставник Канно, продолжавший переругиваться с распаленными хозяевами. Если судить по отдельным репликам, доносившимся до нас, обе спорящие стороны давным‑давно забыли с чего начинали и углубились в исторические дебри, припоминая прошлые и позапрошлые грехи друг друга.
– Не нужно было его брать, – вздохнула негромко Илла, обращаясь к Анверу. Тот пожал плечами:
– А кто, кроме него способен так быстро поставить на ноги всех вокруг? Даже мне пришлось бы до утра выбивать разрешение забрать Кира из заключения, ибо обстановка в Городе сейчас чрезвычайно напряженная. А Канно понадобилось меньше получаса, чтобы доставить сюда самого городничего…
– Допустим, господин городничий прибыл сюда только потому, что услышал о приезде наставника Анвера, первого заместителя ректора Гнезда собственной персоной, а также известного и почитаемого…
– Илла, – вздохнул Анвер, – не преувеличивай.
Она мимолетно засмеялась и снова обернулась ко мне:
– Что произошло, Кир? Говорят, ты замешан в какой‑то драке?
Я неопределенно повел плечами, а Аваер сказал:
– Дома поговорим…
Канно, наконец, распрощался со своими оппонентами, как обычно оставив последнее слово за собой и полностью удовлетворенный и торжествующий взобрался в повозку. Впрочем, одержанная победа ничуть не изменила вечно кислое выражение его плоской физиономии.
– Трогай! – велел он служнику, тут же спохватился и извинительно склонился к наставнику Анверу. Поскольку служник послушно дернул поводья, повозка качнулась, и Канно едва не вывалился наружу.
– Садитесь, наставник, – вздохнул Анвер утомленно. – Вам следует передохнуть после трудов праведных…
– О, да, господин заместитель ректора, – немедленно отозвался Канно. – Вы верно подметили. Ночь выдалась тяжелой…
Каким образом Канно стал наставником, наверное, никто, кроме самого ректора не знал. Как никто не знал, чем он привлекал своего меланхоличного дракона. Я несколько раз видел этого медлительное, словно полусонное создание, являвшееся полной противоположностью своему владельцу. Канно никогда ничего на моей памяти, к счастью, не преподавал, однако в хозяйственных делах был незаменим. Сеть его знакомств опутывала Город, да и, пожалуй, весь мир сплошной паутиной. Сам он был скорее безобиден, но чрезвычайно утомителен.
Я немедленно вспомнил об этом, когда он переключился с описания своих подвигов на мою скромную персону. Честно говоря, я перестал его слушать сразу за воротами тюрьмы, и оттого внезапно прозвучавшее из его устное имя заставило меня вздрогнуть.
– … не узнаю вас, – выговаривал строго Канно. – В последнее время в списке дисциплинарных нарушений вы фигурируете чаще, чем Тито. Надеюсь, вы понимаете, что подобное поведение ставит под сомнение…
Я снова поднялся над потоком его неудержимой речи, едва придерживаясь поверхности и изредка кивал с самым серьезным видом, хотя было темно и вряд ли Канно, сидящий на противоположном сидении, заметил бы выражение моего лица. Просто отчего‑то я был уверен, что Анвер не спускает с меня пристального взгляда, а он славился своей способностью различать даже невидимое. В детстве мы все были уверены, что он чародей.
– К сожалению, я сомневаюсь, что ректорат решит доверить именно вам написание праздничного гимна, как предполагалось ранее. Но теперь ясно, что вряд ли возможно поручить столь ответственное дело ученику, прославившемуся безответственным поведением… – продолжал стрекотать Канно.
О чем это он? Какой еще праздничный гимн?
– Оставьте, наставник, – внезапно вмешался Анвер, похоже, тоже утомленный нотацией. – Кого вы пытаетесь напугать? Вы ведь разговариваете не с ребенком. Всем ясно, что юбилейный гимн имеет особое значение и ни кому, кроме Кира его создать не доверят, хотя могу поклясться, что как раз его эта честь отнюдь не обрадует…
– Среди наших воспитанников есть и другие талантливые музыканты, – надменно заявил Канно.
– Безусловно, есть, – согласился Анвер. – Вот только Кир‑Музыкант у нас один. И каким бы ни было его поведение, это никак не отразится на его способностях.
– Но это непедагогично! – воскликнул Канно, забываясь на мгновение, тут же умолк и добавил тоном ниже: – Простите, наставник Анвер, смею с вами не согласиться. По моему скромному мнению, подобные проступки наших воспитанников непростительны. Им не следует потакать. Плохое поведение требует примерного наказания.
– Думаю, сотворение праздничного гимна послужит Киру достаточным наказанием, – пробормотал Анвер словно про себя, а потом добавил: – Кроме того, я лично не вижу вины нашего воспитанника в произошедшем. На него напали, он защищался… Это нормально.
– Он затеял драку в приличном учреждении. Кроме того недавнего прискорбного происшествия не было бы и в помине, если бы сей молодой человек тратил свое свободное время с пользой для себя и окружающих…
– Достаточно, – веско произнес Анвер, и хватило одного короткого слова, чтобы угомонить рассерженного Канно.
Я с любопытством уставился на Анвера. Что это с ним?
Абсолютное большинство воспитанников Гнезда относились к заместителю ректора с уважением и симпатией. И не без оснований, ибо он отличался не только умом, что было естественно для преподавателя подобного учебного заведения, но и справедливостью. Он нередко вступался за воспитанников, если считал это нужным, но, как правило, никогда не спорил с другими преподавателями в нашем присутствии.
Несколько минут поколебавшись, я улучшил момент, когда Канно затеял очередную сварливую перепалку с возницей, демонстрируя дремучее невежестве в вопросе обращения с лошадьми, а утомленная Илла задремала, и добыл из своего кармана мятую записку Вевура, которую мне вернули вместе с остальными вещами стражники.
– Наставник, один человек утверждает, что он – ваш знакомый и просил передать вам вот это… – маясь неловкостью, произнес я. Замусоленная бумажка выглядела странно в ухоженных пальцах Анвера. Словно ночная, пыльная бабочка, присевшая на распустившийся цветок.
Анвер несколько мгновений при свете болтающегося на повозке фонаря вчитывался в закорючки, явно находя в них смысл, усмехнулся, поднял на меня прищуренные, внимательные глаза. Затем порвал записку.
Я разочарованно наблюдал, как улетают мелкие клочки, пропадая в черноте ночи. И сильно удивился, услышав внезапно тихий голос наставника.
– Зайди завтра в мою приемную. Я оставлю для тебя ключ и разрешение. Библиотекари подскажут, что и где искать… Раз господин художник считает, что это самый действенный способ уберечь лучшего композитора современности от попыток свернуть себе шею в желании удовлетворить свое законное любопытство – так тому и быть…
Я озадаченно глазел на Анвера,

Светильники по случаю позднего часа горели через один. Поэтому полутьма в коридорах, между островками света царила плотная, разбавленная разве что тусклыми пятнышками ползучих светлячков, которые развлекались, вычерчивая на стенах замысловатые загогулины.
Засмотревшись, я едва не налетел на кого‑то, шедшего впереди.
– Вейто! – изумился я, когда человек, болезненно охнув, повернулся. – Ты что здесь… Что стряслось?
– Ничего, – быстро ответил Вейто, пряча за спину обмотанную тряпкой руку. Несмотря на сумрак, я с изумлением разглядел, что одежда на Вейто порядком изодрана и испачкана грязью, будто он продирался через колючие кусты. Да и лицо расцарапано.
– Бурная ночь? – хмыкнул я невольно. – А я думал, только мне довелось повеселиться…
– Упал неудачно, – ответил Вейто неохотно. Глаза его блестели лихорадочно, а взгляд слегка плавал, как при сильном жаре. – Пойду я… – И он, прихрамывая и убыстряя шаг, двинулся по коридору в сторону своей комнаты.
Света было немного. Но даже его хватило, чтобы заметить обломок ветки дозорщика с одиноким, продолговатым листиком, торчащий из‑под воротника центовой куртки. Я сам таких отцепил от своей с десяток…
Помянув недобрым словом Джеаннину заразную паранойю, я пошел своим путем. Да, в самом деле, мало ли мест в городе, где растет дозорщик? Только с чего это Вейто выглядел таким… Испуганным? Виноватым?.. Нет, не то. Он выглядел слегка помешанным. Вот правильное определение.

Монстр. Где‑то в Городе…

Следовать за ней нетрудно – она беспечна, самоуверенна и глупа, как весенняя бабочка. Она не боится и не подозревает ничего, потому что инстинктивно, как большинство красивых и обожаемых существ, уверена в собственной неуязвимости… 
Ее далее не пришлось особенно выслеживать. Маршруты ее были очевидны и прямолинейны. И через перелесок, сокращавший ей путь от родного гнездышка до любимого вечернего развлечения, она шла без тени сомнений. Позванивали серебристые браслеты на лодыжках, отмечая каждый легкий шаг. Покачивается над локтем расшитая стекляшками сумочка. Вздрагивают кокетливо завитые локоны с вплетенной в пряди серебряной канителью… 
«Добрый вечер», – с улыбкой говорит он, выступая на дорогу прямо перед ней. 
Ни тени тревоги в ясных, голубых глазищах. Только скучное презрение. Такие бабочки не обращают внимания на случайно встретившихся серых муравьев. 
И она проходит мимо. 
А он делает шаг ей за спину, накидывает удавку на тонкую хрупкую шейку и тащит трепыхающуюся, скорее ошарашенную, чем по‑настоящему напуганную в первый момент жертву в придорожный кустарник… 
Ты ошиблась, бабочка. Перепутала муравья с пауком… Нет, не с пауком! С кем‑то несоизмеримо более сильным, ловким и удачливым. 
Потому что перелесок вовсе не был глухим и безлюдным. Совсем напротив, здесь часто проходили прохожие, сюда смотрели десятками окон окрестные дома, здесь ежечасно сновали патрули городской стражи. Но никто из тех, кто шел следом, кто смотрел в окна, кто сидел на скамейке не видел, как беззвучно трепыхалась умирающая бабочка, исчезая в кустарнике… Нужно обладать воистину изощренной самоуверенностью и редчайшей удачей, чтобы практически на глазах у всех поймать бабочку, и чтобы никто ничего не заметил… 
Хотя при чем тут удача? Он делал это не один раз. Он ЗНАЕТ, как это делать. Он властитель этого мира… 

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Робьяр тяжело, со всхлипом вздохнул, втягивая дымный воздух следственной комнаты, как мутную воду. Поморщился. Ассоциации с водой его буквально преследовали весь последний год. Все, что было неприятно – было связано с водой… С тех пор, как нашли в запруде первую жертву.
– Как вы это делаете?
– Что? – глухо переспросил он, пытаясь сосредоточится на почтительной физиономии сидевшего напротив него стажера.
Стажера прислали из Академии недавно. Он был докучлив, въедлив и приставуч, как… Как моросящий дождь.
Робьяр снова вздохнул.
– Как вам удается вычислять их? – допытывался стажер. – Я видел, как вы работаете. Вы просто ходите и смотрите, а потом, вдруг, будто видите что‑то.
– Вижу, – уныло согласился Робьяр, мучительно пытаясь найти по карманам портсигар. Неужто выронил где‑то?
– А как вам это удается? Правда, говорят, что вы можете видеть… Видеть Их?
Вот эта прописная буква, отчетливая даже в интонациях, всегда вызвала у Робьяра досаду. Будь она хоть почтительной, хоть презрительной. Но не сегодня.
– Кого «их»? – вяло переспросил Робьяр, с облегчением обнаруживая искомый портсигар под бумагами на столе.
– Ну вас же зовут Охотником на драконов?
– Кто это меня так зовет? – сварливо осведомился Робьяр, после первой затяжки обретая некоторую уверенность.
Стажер слегка сметался. Оттопыренные уши его заметно порозовели. Но упорства пареньку было не занимать, поэтому он зашел с другой стороны.
– То есть, все же знают, что вы работаете по делам, связанным с драконами.
– Глупости, – угрюмо отозвался Робьяр. – Драконы тут вообще не при чем. Я работаю по делам, связанным с людьми. Люди совершают преступления. Люди, а не драконы.
– Но ведь верно, что практически все, кого вы поймали, были владельцами драконов?
– Ну и что? Я разоблачал людей, а не драконов. Чувствуешь разницу?
– Н‑нет, – сомнением отозвался стажер.
Мгновение Робьяр колебался, раздумывая, а стоит ли тратить время на новую попытку объяснить что‑то очередному желающему. Но потом решил, что стоит. Со стажером им еще работать, так что лучше расставить некоторые акценты прямо сейчас.
– Возьмем, к примеру, знаменитого мошенника Ланьера Озерного. Этот человек родился с редким даром располагать к себе людей, замечать их слабости, умел виртуозно читать людские души и пользовался этой своей способностью, чтобы обманывать их. Это был редчайший талант. Ланьер без сомнения обладал одним из уникальнейших драконов нашего времени. Ланьер, например, мог стать гениальным врачевателем людских душ… А он стал мошенником. Так кого я должен был ловить? Дракона, или того, кто направлял его?
– Но разве дракон не определяет, чем именно будет заниматься его владелец?
– Тяга к рисованию может сделать человека художником, а может фальшивомонетчиком. Кто определяет, кем он станет? Это вопрос не ко мне. – Робьяр не любил подобных разговоров. Он слышал их бесчисленное множество, он сам участвовал в тысячах, но так ни к какому выводу и не пришел.
Стажер не отставал:
– Но все‑таки, как вы это делаете? Вы видите их?
– Не знаю, что я вижу… – неохотно ответил Робьяр. Ему не хотелось обижать пытливого молодого человека, но тащить постороннего в свои интимные сферы тоже не возникало ни малейшего желания.
– А то, что вы видите – это реально?
– Представьте себе, что наш уважаемый следователь обладает сверхъестественной интуицией и способностью подмечать малейшие детали там, где их не видит никто другой, – вмешался вдруг, якобы дремавший на диванчике в углу, доктор Бумбен. – Побывав на месте преступления, пообщавшись с людьми, он неосознанно подбирает эти мелкие детали, как мозаику, постепенно выстраивая всю картину преступления. Никакой мистики, все реально.
Стажер посмотрел на доктора недоверчиво. Почесал переносицу и спросил, обращаясь к Робьяру:
– Но говорят, что вы чувствуете именно чужих драконов.
– Уважаемый Робьяр просто умеет подбирать ключики к неординарным личностям и их проступкам, – снова, вместо отмалчивающегося коллеги, ответил доктор. – Что ж, никто не виноват, что неординарность, зачастую, следствие таланта.
– А по слухам, господин Робьяр так легко вычисляет драконов, потому что сам когда‑то…
– Мальчик, окажи старику небольшую услугу – мягко перебил стажера Бумбен. – Тут кафе через дорогу, будь добр, принеси мне чашечку чего‑нибудь горячего. Что‑то знобит меня, погода знаете ли…
Стажер мгновение колебался, пузырясь негодованием, но потом все‑таки вышел наружу.
– Хороший юноша, – одобрительно заметил Бумбен. – И вопросы задает хорошие. Ты видал, как он работает со свидетелями? Любо‑дорого… Пробивной. Только прямолинейный очень. Как осадной таран. Зашибет еще кого ненароком…
– Ничего, – отозвался Робьяр. – Научится. А мне уж без разницы.
Бумбен, кряхтя и стеная, как всегда, когда возникала необходимость в перемещении его тучного тела из одной точки пространства в другую, перебрался с дивана за стол. Повозился руками в кипе бумаг, вчитался а собственное заключение, брезгливо морщась.
– По‑прежнему, ничего? – спросил он, наконец.
– Совсем напротив. Всего полно. Только я не вижу… Не вижу его, – сознался Робьяр хмуро. – Вижу то, что он делает. Вижу, как он находит свои жертвы – ему безразлично по сути, кто именно это будет. Ему доставляет наслаждение сам процесс. Он не берет случайных людей, он готовится заранее, тщательно прорабатывает каждый шаг своей охоты, но при этом на редкость везуч, чтобы ни разу не проколоться… Я вижу, как он настигает жертву, но… Я не вижу его самого.
– Он не человек?
– И вы туда же? – усмехнулся Робьяр. – Не обольщайтесь. Только люди совершают преступления.

Пятый день Листохода.

Дневное дежурство начинается чуть свет. Я здорово не выспался и, честно говоря, был изрядно удивлен, получив приказ немедленно прийти в ректорат до вылета. Неужели там никогда не спят? Покидая ректорат, я был уже не удивлен, а взбешен. Уши пылали, словно меня таскали за них в течении этих нескольких минут. Хотя там, за дверью, мне казалось, что мир вокруг замерзает от ледяного тона наставников и холодного взгляда ректора.
Дверь неслышно приоткрылась, заставив меня резко и инстинктивно выпрямиться, но это оказалась всего лишь Илла.
– Понравилось представление? – усмехнулась она, подходя поближе.
– Не могу поверить, что они так поступили со мной! – не сдержавшись, выдохнул я. – Это несправедливо! Я, в конце концов, ничего такого и не натворил!
– А кто спровоцировал драку в клубе, хотя отношения города с Гнездом и без того несколько обострены?
– Только из‑за драки?
– До этого ночь пропадал где‑то… – напомнила Илла.
– Да пустяки это все, – отмахнулся я. – Ну добавили бы еще дежурств… Они же запретили мне выход за пределы Гнезда!
Илла кивнула:
– Ты совершенно прав. Это несправедливо. Но понимаешь, мне показалось, что они не столько старались наказать тебя, сколько уберечь. Ты ведь знаешь, обстановка в городе сложная. За начало сезона произошло шесть совершенно необоснованных нападений на Птенцов…
– Шесть?
– Не все закончились так трагично, как в случае с Тинаром… – Илла покачала головой. – Совет пока не хочет поднимать шум и, соответственно, запретить вам выход в город безо всяких на то оснований они не могут. Это не в традициях Гнезда… А ты сам дал им повод. Тем более, что уж тебя‑то они постараются сохранить прежде всего…
– С чего бы это?
– Не притворяйся, что не понимаешь, – улыбнулась она.
– Ладно, допустим, – уступил я. – Не скажу, что мне это нравится, однако допустим. Но они поступили со мной, как с нашалившим первоклашкой! Безо всяких объяснений поставили перед фактом и отправили назад в детскую!
– Милый мой, ты прожил здесь столько лет и все еще требуешь объяснений? Это простительно вышеупомянутому первоклашке, но не тебе… – Илла уже откровенно засмеялась. – И вообще, ты бы не жаловался. Тебе ведь позволили выбрать?
– Ага. Между зубами и шипами… – проворчал я. – То же мне выбор: или я дежурю каждый день или пишу этот идиотский гимн! Шантажисты…
– Не злись. Анвер прав – кому его еще писать, как не тебе?
– Ну, спасибо…
– Ты хоть поспать успел? Не свалишься с дракона за Пределом?
– Попробую… Спасибо. Пойду, пожалуй…

Я все еще был раздражен, когда вышел на посадочную площадку. И оттого на вопросы, посыпавшиеся со всех сторон при моем появлении, ответил невразумительным ворчанием. Тем более что никто еще толком ничего не знал. Вчера мы приехали поздно, и даже проныра Шаур иже с ним не пронюхали подробностей инцидента. А те, кто только что вернулся с дежурства вообще с нескрываемым и даже где‑то оскорбительным изумлением взирали на мою разбитую скулу.
Все‑таки Джеанна права по поводу моей репутации…
Я успокоился лишь, когда дракон распахнул крылья и вынес меня в чистое утреннее небо.
Солнце еще не взошло. Далекий горизонт расчертили позолоченные, тонкие перья облаков. Прозрачный, холодный воздух звенел и сыпался осколками, как хрусталь. Ветер скулил, отставая. Земля, уже по‑осеннему разрисованная золотом и багрянцем, безудержно канула вниз…
Дракон чуть шевельнул крылом, корректируя направление полета. Он устремился на север. Туда, где неохотно таяло, отступая под натиском утра, равнодушное Око Дракона.
Как всегда при пересечении Рубежа мне показалось, что я проталкиваюсь через плотную, упругую пленку. Всякий раз я забываю спросить дракона – чувствует ли он то же самое или это просто мое воображение играет со мной. А потом радуга порубежья захлестнула и повела, и я снова забыл обо все на свете. Мы нырнули в невероятный мир, несуществующий и существующий на самом деле. Мир невероятный и при этом позволяющий осуществиться любым вероятностям. Мир за пределом реального. Может и условность, как утверждает старик‑ученый с Упокоища. Только очень достоверная условность, способная убить неосторожного…
Здесь драконы были почти беспомощны, поскольку их стихийная сила теряла ориентиры. Здесь инициатива переходила к всадникам.
К моему величайшему сожалению, просто наслаждаться простором и свободой нам тоже не давали. То есть ты, конечно, можешь парить здесь сколько угодно, но если ты на дежурстве, то имеешь определенные обязанности. А именно стеречь и обновлять границу, отрезающую мир от Тьмы. Всего лишь цепочка огоньков отгораживала исполинский сгусток мрака от зыбкой ирреальности остального пространства, но, похоже, ее было достаточно, чтобы сдержать натиск колышущейся темноты, названной Стеной Тьмы. Один из этих огоньков – мой…
Теперь, после рассказа Закира, я смотрел на привычный темный занавес с несколько иным чувством. Может и верно он отделяет нас от другого мира? Настоящего, такого же, как наш… Темная стена отрезала нас от родины праотцов. Они сами возвели ее, чтобы уберечься от зла.
И в том мире, возможно, не было драконов. Как же они жили?
«В том мире многого не было» – откликнулся дракон.
– Откуда тебе знать? Ты помнишь? Так это правда?
«Правда все, что не является ложью»
– Если ты проснулся только ради того, чтобы кормить меня затасканными сентенциями…
«Существует правда об ином мире», – отозвался дракон, не дослушав. – «Драконы не в силах ни подтвердить ее, ни опровергнуть. Мы не были там. Мне не знаем»
– То есть, как – не были? Ведь давно предполагалось, что люди пришельцы на этой земле. У нас нет глубокого прошлого… А у драконов есть.
«Наш мир – наша родина».
– Тогда вы должны помнить момент появления людей…
«Зачем?» – с непередаваемой интонацией, на которую способны только эти надменные твари, осведомился дракон.
– Но если вы всегда были здесь, хоть что‑то вы помните?
«Мы были. Но были не мы…»
Я поперхнулся, услышав это. Осторожно сообщил:
– Непонятно.
Честно говоря, в ответ я ждал нечто язвительное по поводу умственных способностей человечишек, но вдруг получил вполне исчерпывающий ответ:
«Тогда мы были другими. И память тех драконов недоступна нам сегодняшним. Мы не помним – только тоскуем по ушедшему. Всегда»
Я помолчал, раздумывая, а потом спросил:
– Ты заметил вчера призрака на берегу?
«Нет», – лаконично ответил дракон.
– То есть, как это «нет», если я его видел?.. Впрочем, зная ваши штучки, попробуем спросить по другому: ты заметил что‑нибудь на правом берегу реки?..
«Гнездо, заросли кустарников, известные под названием…»
– Ты ведь понимаешь, о чем я спрашиваю, не так ли? – вздохнул я. – Почему мне каждый раз приходится вытягивать из тебя ответ?
«Потому что, как правило, ты задаешь пустые и никчемные вопросы, отвечать на которые нестерпимо скучно. Каждый развлекается по‑своему…» – дракон незримо усмехнулся.
– Так ты видел его? – вполне спокойно спросил я.
«Видел»
– Значит, это не призрак?
«Призраки заводятся там, где им положено обитать согласно невежественной уверенности твоих соплеменников. На кладбище или в покинутых домах. Но не в лесу. Когда ты вырастешь, человеческий птенец? Может быть, тогда с тобой будет интереснее…»
– Я ведь могу не терпеть все это… – задумчиво сказал я.–  Просто отказаться от тебя…
Дракон захохотал уничижительно.
Темная стена шевелилась непрерывно, перебирая складки, образуя черные провалы, рождая оползни непроницаемого мрака на своей поверхности. Цепочка огоньков казалась слишком тонкой и ненадежной. Нет, определенно Джеанна была права. Стена разрасталась. Разбухала, как грозовая туча. И кажется, снова не хватает огонька. Цепь светляков выглядела редкой, но при этом их было все же слишком много, чтобы пересчитывать каждый раз. Однако зрительная память подсказывала, что перемены произошли.
«А тебе известно, что каждое звено этой цепи означает дракона и всадника?»
– Что? То есть, да, конечно, мне это известно, но при чем тут…
Я не договорил. Холодок когтисто царапнул позвоночник. Мне никогда не приходило в голову, что связь между сотворенной нашими силами границей и нами самими столь непосредственная. Огоньков в цепи много, как много в мире талантливых людей, обладающих драконьей кровью, но…
Теперь мне хотелось верить, что я ошибся. Что все сигнальные маячки по‑прежнему на месте. И так уже цепь прорежена за последние дни. Аямилла, Джанир… Потом Тинар. И это только в нашем Гнезде…
Мне нестерпимо хотелось обменяться с кем‑нибудь парой слов. С собеседником более разговорчивым, чем зануда‑дракон. Но главным недостатком реальности за пределом было то, что здесь мы почти всегда оставались наедине сами с собой.

…Ступени вильнули, завершая очередной поворот и выводя меня в обширный коридор, где преобладала обшивка деревом и на полу из деревянной же мозаики складывались замысловатые, трехцветные фигуры. Сумрачный служник, вздыбив недовольно шерстку на загривке, деловито возил по полу тряпкой, пытаясь счистить черное, обугленное пятно. Еще несколько подпалин было на стенах, а некоторые светильники затемнили жирные разводы копоти.
Это ж как надо стараться, чтобы устроить такое пожарище? Впрочем, здешние ребята известны своей изобретательностью… В прошлом году, помнится, они соорудили огненного дракона, который вырвался у них из‑под контроля и разнес половину мебельной артели за рекой. То‑то горожане были в восторге. Да и к тому же большая часть оставленного нам предками загадочного оборудования сосредоточена именно здесь. Может, как раз чему‑то подобному уже и нашли применение. Стены, например, декорировать живописными ожогами…
Так, а вот и кабинет заместителя ректора.
Внутренне трепеща, но, сохраняя каменную физиономию, я постучал и дождался приглашения. Трепетал я не от предстоящей встречи, а от опасения, что Анвер переменил свое решение за ночь. И никакого ключа я не получу. И что все эти закрытые секции в библиотеке на самом деле чепуха.
– Ага, ты как раз вовремя, – мимоходом пробормотал длинный, узколицый, взъерошенный тип в приемной, едва не роняя опасно накренившуюся стопку бумаг. – Вот, это для тебя… И это тоже. Не потеряй.
Я остался стоять, озадаченно глядя в спину убегающего секретаря и прижимая к груди одной рукой пачку книг, а в свободном кулаке стиснув аккуратно подписанный Анвером лист бумаги с завернутым в него ключом.
Что, вот так просто? Ни тебе зловещих предупреждений о неразглашении, ни сверлящих, оценивающих взоров, ни сомнений в достоинствах кандидата на посещения закрытых территорий…
Машинально перевернув верхнюю из врученных книг, я прочел название: «О Драконах и драконьих делах»… Хм, вдохновляет.

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Чай горчил, отдавал застоявшейся водой, чем‑то медицинским и попахивал тиной. Единственное его достоинство было в температуре, но я этот плюс стремительно улетучивался, потому что Робьяр терзал чашу уже битых полчаса, тщетно пытаясь увидеть дно.
Не хотелось обижать аборигенов, которые вручили почетному гостю самую большую и ценную кружку, доверху наполнив ее чаем из специального сосуда, принадлежащего, по их словам, начальнику («Да он не станет возражать! Мы ж не для себя, а для вас!»). Аборигены из местной стражи впечатлялись самоотверженностью столичного гостя, который не побрезговал вместе с ними, бок о бок, лезть в пролом, стоя по колено в студеной воде тащить на берег тело, да еще потом битый час лазать вдоль обрыва, выискивая что‑то свое…
Дверь громыхнула и в проем протиснулся высоченный, бритый наголо начальник здешней стражи. Тот самый владелец чайника и ценитель особых напитков.
– От только этого мне и недоставало, – выдохнул начальник, опускаясь на потертое деревянное кресло возле стола, такого же потертого до благородных багровых муаровых разводов по черной поверхности. Не иначе, как вырезанного из особой древесины, привезенной с южных плантаций.
Экий эстет, этот начальник. Даже мебель у него со значением.
– Распоряжения я отдал, тело скоро увезут, – говорил между тем вошедший, добывая в обширных карманах форменного прорезиненного балахона клетчатый платок и вытирая лицо и бритый затылок. – Я так понял, оно вам ни к чему?
– Правильно, – отозвался Робьяр, с удовольствием отвлекаясь от мерзостного напитка. – Все, что мне было нужно, я уже увидел.
Было заметно, что собеседнику очень хочется узнать, что именно было нужно этому загадочному типу из столицы, который битый час вместе со всеми месил ногами воду и глину только для того, чтобы мельком взглянуть на изуродованное тело бедной девушки, а взглянув, посерел, попятился и еще долго, оскальзываясь, таскался вдоль берега, водя за собой вереницу недоумевающих патрульных и зевающего розыскного пса.
– У нас‑то район вообще тихий, – сообщил начальник зачем‑то. – Случаются, конечно… случаи. Ограбят там кого. Да и насмерть, бывает, зашибали. Но, чтобы вот так…
– Скажите, а вы знаете, сколько на вашем участке выходов из катакомб к реке? – спросил Робьяр,
– Да кто ж их считал… – опешил начальник. Подумал. Подбритым черепом медленно, но слаженно провернулись какие‑то шестеренки, и собеседник прищурился задумчиво. – Так вот, значит, чего вы вдоль берега искали… Думаете, что это не из наших кто? Через подземелья? Но дыр то вдоль берега много. Тут же куда не ткни, об кладку лопату обломаешь. Официальных только четыре, но они по распоряжению ратуши замурованы. Так лет десять назад оползень у нас был, много подземных ходов пооткрывало. Ребята мои часть приметили, да не все, конечно…
И что нам это дает? – уныло думал Робьяр, вполуха слушая сидящего напротив человека. – С самого начала было известно, что Он охотится возле реки, пользуясь проходами под землей… Город, как сыр дырками, источен ходами. Никогда не угадаешь, ровное здесь место или скрытый ход вниз. И ведь даже облаву не устроишь.
– Понизу бы пошерстить, – откликаясь на размышления Робьяра, вторил собеседник. – Да ведь бесполезно. Всех ныне живущих в городе не хватит, чтобы и часть катакомб просмотреть… И не полезет никто, – вполголоса добавил он, хмурясь. – Своих‑то я личным примером, да пинками загоню, а вот по соседству, на Нокитовом участке, вообще никто ж не пойдет, хоть ты им премиальные обещай, хоть увольнение…
– Местных расспрашивали? На этот раз тело совсем свежее. Сразу зацепилось, так что явно сбросили недалеко… Может, кто опознал или видал что?
– Да что они увидят… Вон там уже народу понабежало. И все чего‑то видели. От своего восставшего прадедушки до волшебных возчиков, спустившихся с облаков.
Робьяр посмотрел через слегка мутное от разводов грязной пыли окно наружу, где и впрямь собралось человек двадцать. Галдят так, что и здесь слышно. Возбужденно переговариваются, взмахивают руками, указывают то на воду, то на небо, а то и в неопределенном направлении… Ярится, что‑то доказывая соседу троллин, возвышающийся над всеми остальными на две головы. Прижимаются друг к другу встревоженные, большеглазые девчонки‑студентки. Насупившись, переглядываются обыватели из окрестных домов, в наспех наброшенных плащах и пальто, Страх невидимыми нитями стягивает их поближе друг к другу… Лишь возле самой кромки берега одиноко стоит невысокая, прямая, как тростинка женщина. Вглядывается заворожено в темную воду.
Робьяр мельком вспомнил, что она пришла одной из первых и не уходила, пока тело не унесли. Он обратил внимание на ее прозрачное и белесое, как сыворотка лицо, на котором глаза смотрелись неправдоподобно черными, и на кисти рук, стиснутые на пестром зонтике до фарфорового окостенения.
Просто впечатлительная особа? Или знакомая жертвы? Надо бы поговорить… И еще побеседовать вон с тем вислоносым типом, что жадно тянет шею в сторону беседующих стражей и как‑то неприятно‑сладостно обметает губы кончиком языка. И с детьми, что притихли в сторонке. Вот они‑то всегда все видят.
– Чего вы там все хлебаете с такой гадливостью? – внезапно осведомился начальник, стремительно поднимаясь со своего места. Двигался он на редкость грациозно для своих габаритов. И если бы не легкость, с которой отлетел в сторону тяжелый стул, можно было подумать, что этот угловатый человек невесом, как кузнечик. – Мои, что ли чем угостили? Бросьте вы это… Давайте я лучше вам своего фирменного чаю налью. В самый раз для такой погоды и новостей…
Начальник ухватил с полки уже знакомый Робьяру сосуд, заглянул под крышку, поморщился:
– Эх, я забыл… С вечера ж специальной настойки доля очистки налил, чтобы стенки‑то изнутри отмокли… Ну, ничего, сейчас новенького заварим… и он выплеснул содержимое чайника в приоткрытое окно.
Робьяр сумрачно изучил содержимое своей недопитой кружки, печально вздохнул и отставил ее в сторону. Оставалось надеяться, что владелец чайника не добавил в очищающий настой чего‑нибудь ядовитого… А уж средство для мытья посуды пережить можно.

Еще одна сказка про дракона

На краю старого леса в незапамятные времена построили люди маленький город. И жили в нем сами, рожали детей, растили внуков. Работали от зари до зари, стараясь прокормить семьи. Затевали новые свадьбы. Танцевали на праздники и в свободное время…
В общем обычный был город, такой же, как и тысячи других.
Однажды в семье ремесленника, пожилого и уважаемого члена городской общины родился сын. Был он ребенком поздним и нежданным, ибо вырастил уже ремесленник четверых сыновей и двух дочек, и готовился к встрече третьего внука. Однако обрадовался отец пополнению семейства. Нарек сына Асгаром.
Шли годы, мальчик рос смышленым и крепким. Отец гордился им. Но постепенно стал замечать неладное, что творилось с его соседями. Перешептывались сплетники за его спиной. Перемигивались. Нехорошее стали говорить про его супругу, целомудренную и верную жену – де, наставила она муженьку рога на старости лет, подарила кукушонка…
Не хотел верить муж брехливым псам, но и сам стал замечать, что отличается Асгар от остальных его детей. Молчаливый, замкнутый, себе на уме. Вместо того, чтобы заниматься семейным ремеслом – бродит по лесу целыми днями, будто ищет что‑то, И приятелей у него нет. Только ручная ящерка‑травяница бежит следом.
Смотрел, смотрел отец на Асгара, да и махнул рукой. Главное парень неплохой. И сын послушный. А что до сплетников – пусть у них языки отсохнут!
И теперь уже с почти родительского благословения отправился Асгар изучать любимые лесные чащи. Приносил иногда из леса то кабана, то оленя, постепенно заработав себе репутацию лучшего и самого молодого охотника в округе. Злые языки примолкли, но и особого благорасположения горожан Асгар так и не испытал. Постепенно в лесу он стал проводить больше времени, чем среди людей. А охотился только по мере необходимости, весь остальной свой досуг посвящая лесу и его обитателям, и с каждым днем все больше убеждаясь, что старый лес необычен и чудесен.
Однажды бродил Асгар привычно среди дерев и набрел на чудо невиданное. То, что раньше мнилось охотнику холмом, поросшим лесом на деле оказалось драконом! Нужно лишь было внимательнее приглядеться, чтобы понять это. И Асгар провел долгие дни, счищая камни и землю оттуда, где ему казалось должны быть драконьи глаза. А все это время дракон говорил с ним. Говорил едва различимо, не вслух, а словно бы мысленной речью. Дракон поведал свою грустную историю, уходящую корнями в легендарную эпоху, когда не было на земле людей, а были только гиганты, такие, как драконы и их противники, описание которых Асгар так и не смог уразуметь. Противники драконов хитростью, коварством и магией одолевали их, вынуждая отступать, и наконец, настал день, когда враги подстерегли последнего уцелевшего дракона, завлекли его в ловушку и сковали страшным заклинанием, превратив в подобие камня. И вот уже долгие тысячелетия дракон неподвижен, нем и забыт всеми. Давно сгинули его противники, на землю пришли люди, а проклятое заклинание не теряет свою силу.
Старый дракон видел и помнил многое, ибо, даже оставаясь прикованным к одному месту, он мог мысленно переноситься в иные места и наблюдать за переменами, творящимися на земле. Единственное, о чем мечтал дракон, это вновь обрести свободу и познать радость полета. Его мощные крылья, придавленные тоннами земли, ныли в безумном предвкушении. Дракон тосковал по небу. И это безысходная тоска передалась Асгару, вместе с волшебными историями и сказками, которые рассказывал ему дракон, пока охотник очищал его шкуру. Все драконьи рассказы были полны небес, ветра и солнца. Дракон хотел взлететь и Асгар понял, что не успокоится сам, пока не поможет плененному исполину.
Однако работа предстояла большая. Даже для того, чтобы очистить один глаз Асгару понадобилось несколько дней, а чтобы добраться до хребта потребуются годы труда. Тогда он, с согласия дракона, решил обратиться за помощью к горожанам.
Надо ли говорить, что горожане, и без того считавшие Асгара чудаком, просто подняли его на смех. Те, кто не поленился пойти за ним, увидели лишь поросший лесом холм, даже отдаленно не напоминающий дракона, и вернувшись в город, давясь от хохота, рассказывали всем желающим, что бедняга Асгар совсем спятил от одиночества.
Охотник запасся инструментом и ушел к своему другу, оставив за спиной суету города. Он копал днями и ночами, прерываясь, чтобы поохотиться и ли пообщаться с редкими посетителями. К нему приходили родители, тщетно пытаясь убедить сына бросить бессмысленный труд. Приходила любимая девушка, старавшаяся помочь и даже бравшаяся за лопату. Но потом и она бросила бесполезное занятие. И в последний раз пришла сообщить, что выхолит замуж за другого. Приходили братья и сестры Асгара, корившие его за то, что он совсем забыл стареющих родителей… Приходили любопытные, поглазеть на безумца. А потом перестали приходить. Лишь изредка забегали дети, попугать друг друга сказками о сумасшедшем и его каменном драконе.
Остался Асгар наедине с исполином. Слушал его нескончаемые сказки. И временами забывал, что эти истории происходили не с ним. Что он никогда на самом деле не видел этих диковинные пейзажи, странных существ, чудес и превращений. Временами он уже не мог понять, когда думает он сам, а когда тоскующий дракон. Боль дракона стала его собственной. Однажды он попробовал спуститься в город, но встречные, напуганные его странным видом и поведением, забросали его камнями, и он понял, что обратной дороги ему нет. И вернувшись к дракону он с удвоенной энергией взялся за работу.
Наконец, наступил день, когда большая часть тела дракона была освобождена. Теперь исполин мог взлететь, если заклятие отпустит его. И Асгар принялся под руководством дракона готовиться к рассеиванию наложенных в давние времена чар. К несчастью, старое колдовство было страшным и требовало крови разумных. Былые противники драконов пользовались жестокими силами. А в нынешнее время кровью разумных могла считаться только человеческая кровь.
Удрученный Асгар организовал несколько тайных вылазок в город и узнавая, есть ли там безнадежно больные. И он нашел таких, но едва попробовал предложить умирающему от проказы человеку легкую смерть в обмен на благополучие его семьи (дракон указал охотнику несколько кладов), как больной человек разъярился и поднял крик. Разозленные горожане не стали разбираться, что к чему и гнали Асгара до самого леса, где ему удалось скрыться. Вторая попытка тоже была неудачной, вдобавок, люди теперь стали подозрительны и готовились устроить облаву на бывшего охотника, если он попробует еще прийти в город. Тогда Асгар просто пробрался под покровом темноты к одному из домов и выкрал оттуда безнадежно больную девочку, о которой слышал раньше, но не решался воспользоваться такой возможностью. Теперь он понимал, что унести на руках взрослого человека все равно не сумеет.
К счастью ни в пути, ни во время ритуала девочка, так и не пришла в себя. Она была очень слаба и скорее всего умерла бы в ближайшие дни, если не часы, твердил себе охотник, но руки Асгара все равно дрожали, когда он опускал кинжал. В тот момент, когда капли крови с шипением упали в отлитый из двенадцати металлов сосуд и занялись цветным пламенем, Асгар услышал шум снаружи. Дракон, крепнущим голосом сообщил, что это пришли горожане, растревоженные родителями похищенной девочки. Горожане тоже жаждали крови.
Но они опоздали.
Исполин освободился, распахнул гигантские крылья, расшвыривая остатки земли, деревьев и камней, вперемешку с телами падающий от сотрясений людей. А потом он, ликующе затрубив, взмыл в небо, заслоняя тенью притихший в ужасе город. Асгар, уцепившись за головной гребень драконе, восторженно озирался, ощущая радость спасенного им существа. Восторг дракона переполнял его, и он не сразу заметил, что гигант пикирует вниз, к городу и наслаждение свободой и полетом в нем быстро сменяется страшным, всепожирающим голодом.
Голодом, который не удовлетворит маленький провинциальный городок.

– Мне очень жаль, – скорбно сказал привратник, состроив грустную мину. – Но вы же знаете, вам запрещено покидать пределы Гнезда…
Я порадовался тому, что вокруг не оказалось свидетелей этой жалкой сцены, если, конечно, не принимать во внимание портреты, развешанные в холле. Поэтому оставалось только придать себе самый независимый вид и побитой собакой поплестись назад.
Вообще‑то у меня не было необходимости превращаться в отшельника и вполне можно было провести занимательный вечер и в Гнезде, но особого желания коротать время в обществе надоевших до оскомины лиц мне не хотелось. Поэтому я проигнорировал взрывы приглушенного смеха, доносящиеся из зала слева и поднялся по лестнице, намереваясь вернуться к себе, но по пути передумал, нырнул в оконную нишу, протиснулся через не до конца открывающуюся створку и спрыгнул на внешний карниз.
Там уже устроилась, подобрав ноги и завернувшись в куртку, нахохленная, как замерзшая птица, Джеанна. Вечерний ветер растрепал копну светлых волос, но девушка не обращала на это внимание, уткнувшись в подтянутые к самому подбородку коленки. Со стороны казалось, что она не спускает взгляда с чего‑то важного, расположенного далеко на земле. Но отсюда земля была абсолютно неразличимой, затянутой мглистой вечерней пеленой.
– Привет, – сказал я, опускаясь рядом.
Длинные ресницы вздрогнули, но Джеанна не подняла глаз.
– Привет… – отозвалась она едва различимо, и ветер мгновенно унес слова прочь.
– Не слишком ли прохладно для вечерних посиделок? – спросил я.
Слабый свет, льющийся из окошек расположенных над нами, отражался от стены, бросая на лицо девушки блики. Призрачное серебро очертило высокие скулы, тронуло пушистые ресницы и растворилось в уголках губ.
– Говорят, ты храбро бился вчера? – спросила она, не глядя на меня.
– Бессовестно клевещут, как всегда, – отозвался я, улыбаясь.
– Бился не храбро или вообще не бился? – Наконец в перекрестье ресниц блеснул знакомый, изумрудный огонек, – А еще говорят, что ночь тебе довелось провести в узилище полном крыс и многоножек…
– Кто говорит? – удивился я. Никому, кроме наставников не было об этом известно.
– Приятель твой болтал. Такой смешной тип, похожий на пугало…
– Понятно… Где это он тебя поймал?
– Сегодня, на дороге к городу. Я возвращалась от… Из гостей. Просил передать тебе привет.
– Из гостей… – задумчиво повторил я, делая вид, что не замечаю, как опасно заблестели зеленые глаза. – А Вевур мне, часом, привет не передал?
– Как не передать, – засмеялась Джеанна, наконец, распуская свои переплетенные конечности, плавно как змея кольца и откидываясь на стенку. Потом двумя руками собрала растрепавшиеся волосы, наскоро скрутила их и запихнула под воротник куртки.
– Он очень необычный человек, – наконец сказала она.
– Да уж ясно, – кивнул я. – Другие тебя и не интересуют…
– На что это ты намекаешь? – оскорблено отозвалась она, но без должной горячности в голосе и сама же лениво отмахнулась. – Впрочем, неважно…
– Джеанна, – вздохнул я. – Опомнись. Он старый, пьяница и нищий.
– Во‑первых, это не твое дело, – сказала она с непривычной мечтательностью в голосе. – А во‑вторых, ты не прав по всем пунктам. Он не старый, может быть лет на десять старше нас. Он вовсе не пьяница. И уж точно не нищий.
– Хорошо, обвинение отзывает первый пункт, как несущественный, но если, по‑твоему, человек, хлестающий столько вина в одиночку не зовется пьяницей, а оригинал, живущий в кладбищенском склепе не считается нищим, то…
– Ты же ничего не знаешь, – возразила Джеанна. – Я ведь говорила, что кое‑что слышала о художнике Ранвевуре. А Вевур рассказал мне остальное… Это такая романтическая история…
– Ты клюнула на романтическую историю? – удивленно возмутился я, сделав ударение на первом местоимении.
Она даже не услышала, улыбаясь краешком губ и мечтательно закинув руки за голову.
– Несколько лет назад он был беден, хотя и очень знаменит…
– Что говорит не в пользу его рациональности… – вставил я.
– Не перебивай, – Джеанна, наконец, покосилась на меня слегка досадливо. – Ты сбиваешь меня с настроя, который соответствует этой печальной истории. Слушай… Однажды в мастерскую художника пришла девушка, заказать портрет. Они познакомились и понравились друг другу. Или правильнее будет сказать: девушка влюбилась в Вевура по уши, а он… Поначалу ему казалось, что он любит ее, но потом… Потом он узнал, что она очень богата. Очень. К моменту свадьбы никто их новобрачных не питал никаких иллюзий. Невеста знала, что жених не любит ее, но сама любила слишком сильно, чтобы отказаться от своего выбора. А ему надоело быть бедным и рисовать картины, оценить которые могли немногие. Она просто купила его.
– Это Вевур тебе рассказал? – проглотив все рвущиеся с языка комментарии, только и спросил я.
– Нет, эта история стала известна всем позже. Началась неприятная шумиха. Дело в том, что молодая жена внезапно умерла, буквально через пару лет после заключения брака.
– О! Теперь я забираю назад свои слова об отсутствии в Вевуре коммерческого чутья…
– Не смешно! – поморщилась Джеанна. – Естественно, это событие вызвало кривотолки. Все же мыслят вроде тебя… рационально. Позже, семейный врач, разозленный всеми этими домыслами, выступил с заявлением, что смерть супруги произошла отнюдь не внезапно. Она с рождения была обречена на раннюю гибель, благодаря какому‑то наследственному пороку… Вот только к тому моменту Вевур уже исчез из поля зрения сплетников, оставил дом, не тронул даже деньги. Просто ушел и все.
– Он так благороден? – с сомнением спросил я.
– Может быть, – спокойно ответила Джеанна, проигнорировав иронию в моем голосе,
– А что с деньгами?
– Родственников у умершей не осталось никого, кроме мужа. Зато остались толковые адвокаты. Так что ни кто не сумел забрать эти деньги. Насколько мне известно, Вевур основал фонд, куда могут обратиться за помощью молодые художники. На эти же деньги собирается коллекция старинных вещей, которая потом передается в музеи. Есть что‑то еще… Ну, а с тех пор, как Ранвевур исчез, его немногочисленные работы стали пользоваться бешеной популярностью и цениться на вес золота. Так что на безбедную старость он себе заработал и без помощи супруги. Кстати, тот ученый, на кладбище, – помнишь? – он тоже работает на деньги Вевура, но, правда, не знает об этом, и Вевур просил ничего ему не говорить, иначе старик обидится до глубины души.
– Как увлекательно, – вынужден был признать я. – Если, конечно, все это правда.
– По‑твоему, я лгу?
– Возможно, заблуждаешься.
– Я бы согласилась с тобой, если бы не одно серьезное «но». Эта история выглядела бы неправдоподобной, если бы Вевур пытался произвести на меня впечатление, но, увы… – Джеанна отвернулась, глядя в темное, занесенное тучами небо. – Для него я всего лишь славная девочка из Гнезда… Твоя, кстати, подружка…
– Гм, – произнес я, чтобы что‑то сказать. – Мне очень жаль…
– Ты еще соболезнования мне принеси, – проворчала насмешливо Джеанна. – Не спеши с выводами.
– Смотрю, ты настроена решительно… – невольно улыбнулся я в ответ. – Собираешься брать штурмом?
– Подумаю… – Джеанна указала куда‑то вверх, в темноту. – Видишь? Не спускает с меня глаз. Беспокоится… Я посмотрел в обозначенном направлении и на фоне темнеющего неба различил нечеткий силуэт парящего дракона. Джеанна снова свернулась клубком, обхватив руками колени, вздохнула.
– А ты знаешь, что меня после выпуска из Гнезда приглашают в Звеницар?
– Я все ждал, когда похвастаешь… – хмыкнул я. – Поздравляю. Теперь тебе предстоит трудный выбор между тремя заманчивыми перспективами – Гора Драконов, Звеницар и Семиречье… Что предпочтешь?
– Как представлю, что все три перспективы отравлены горечью дальнейшего общения с тобой… – проворчала Джеанна. – Поневоле задумаешься.
– Не беспокойся, – улыбнулся я. – Скорее всего я отклоню все приглашения.
– Надеешься отправиться в свободное плавание? Забудь, чудо‑ребенок. Твой дракон давным‑давно помечен. Он слишком хорош, чтобы тебе дозволили владеть им в одиночку.
– Посмотрим.
– Тебя ведь уже посадили творить гимн Праздника? – Джеанна посмотрела на меня с ласковым превосходством, знакомым еще с тех пор, когда мы были детьми. – Смирись, Кир, и не глупи. Ты обречен на лучшее.
– А ты что выбираешь? Твой дракон ведь тоже беспокоит тебя?
– Не знаю… – вздохнула она. – Звеницар – это восхитительно. Но я знаю одного человека, который точно никогда не поедет туда, потому что лишился своего дракона…
– Продал его, – напомнил я негромко.
– Какая разница, – отмахнулась утомленно Джеанна.
– В таком случае, я бы тоже посоветовал тебе не глупить, – сказал я. – И подумать.
– Я думаю, – ответила она. – И чем больше думаю, тем тоскливее мне становится. Ведь перед нормальными людьми такая проблема никогда не становится. Живут себе, довольные… Одни только мы, как проклятые, вечно выбираем между собой и собой. Между жизнью и драконом. Между счастьем и своим даром… Отравленная кровь… – Джеанна неосознанно прижала ладонь к металлической пластинке, нашитой на одежду с левой стороны. Жест привычный и тревожный для меня, хотя давно прошло то время, когда вслед за этим знакомым движением Джеанны неумолимо следовало появление врачей.
– Он ведь не любит тебя, – произнес я, опуская взгляд. Смотреть, как невольно меняется от моих слов лицо девушки, не хотелось. Но промолчать было нельзя. – И никогда не полюбит. Если ты сохранишь своего дракона – причинишь ему боль ежедневным напоминанием того, что он потерял. Если откажешься от дракона – снова причинишь боль, потому что ему известно, какую цену платят за предательство…
– Но ведь можно иметь и то, и другое…
– Не уговаривай себя. Это не тот случай.
– С каких это пор ты стал таким рассудительным? – Она заглянула мне в лицо.
Я засмеялся:
– Не знаю. Натренировался, пока прокручивал подобные же разговоры мысленно. Миллионы раз.
– Ушам своим не верю, – восхитилась Джеанна. – Ты? А я всегда полагала, что для тебя этот вопрос решен.
– За кого ты меня принимаешь? – возмутился я.
– За безобразно талантливого типа, – ответила она,
– Нет уж, не увиливай…
Она вздохнула.
– Ну понимаешь, Кир… Только ты не обижайся, ладно? Ты же знаешь, я тебя люблю, – она улыбнулась. – Но ты такой правильный. Ты всегда поступаешь так, как нужно. Тебе и твоему дракону. Ты… Ну, прости, слегка зануда. В хорошем смысле. Наверное, твой дар так велик, что ты поглощен им со всеми потрохами и почти ни на что не отвлекаешься. Иногда мне кажется, что твой дракон сожрал все твои эмоции и сомнения, а тебе оставил только холодную голову. И твой талант откроет тебе дорогу в тот же Звеницар, как возможность, но именно твоя голова поведет тебя именно туда, не уклоняясь с курса.
– Это… неправда! – растерянно выдохнул я.
– Правда. Помнишь, наставник посоветовал Вейто обратиться именно к тебе или к Аяру? Ну, Аяр это вообще крайний случай. Они с драконом просто растворены друг в друге. А ты сам владеешь драконом и направишь его туда, куда тебе надо… Ну почему ты такой правильный? Ты даже в музыке своей невообразимо совершенен… И в жизни такой же. Я тебя знаю много лет, мы живем рядом, и ты всегда поступал так, как нужно. Заметь, не так, как велят, а так, как нужно. Как правильно. Почему?
– Тебя раздражает, что я не способен на безумства?
– Меня в тебе ничего не раздражает, – засмеялась она. – Я тобой попросту любуюсь. Я так не умею… Видимо потому, что я всего лишь исполнительница, певица. Я работаю с тем, что уже существует, а ты… А ты, наверное, слишком усердный творец. И тебе хватает для жизни того, что ты создаешь. Может, оттого оно так хорошо в итоге?
Я молчал, насупившись. Мне хотелось возразить горячо и убедительно. Но слова не приходили. Ни единого.
Мы некоторое время сообща безмолвствовали, переваривая сказанное друг другу и наблюдали, как город за рекой расцвечивается переливающимися огоньками. Раньше это зрелище всегда вызывало умиротворение. А сейчас почему‑то тревогу… Где‑то там затаился враг.
– Между прочим, Вейто вчера вернулся одновременно со мной, – неожиданно для себя сообщил я вслух, просто, чтобы разбить непривычное натянутое молчание.
– Я знаю, – отозвалась Джеанна. – Он в последнее время часто задерживается.
– Ты следишь за ним?
– Делать мне больше нечего, – дернула она плечом. Но как‑то неубедительно.
– Ты следишь за ним, – констатировал я.
– Ну и что? Он ведет себя странно!
– Да мы все тут ведем себя странно…
– А несколько раз его видели возле катакомб… Что он там делает?
– Спроси у него.
– Я спрашивала… Он что‑то промямлил и так неприятно на меня посмотрел! А потом сказал… Что это не мое дело! – с явной обидой и некоторым недоумением сообщила Джеанна.
– Хм… А он храбрец! И совершенно прав.
– Он. Мне. Так. Сказал, – отчетливо разделяя слова, повторила Джеанна. – И он за это ответит.
– Джеанна, ты бы оставила его в покое, а? С чего ты на него взъелась?
– Я тебе не хотела говорить… Но однажды мы встретились… Там.
– Где?
– Возле катакомб.
– Ты спятила?! Ты‑то что там делала!
– Вот поэтому я и не хотела тебе говорить, – вздохнула Джеанна. – Потому что ты перестраховщик и праведный зануда. Ты не хочешь спросить, что там делал он?
– Да плевать я хотел, что он там делал! Меня беспокоит то, что ты вновь хочешь влезть в какую‑нибудь историю. И какой‑нибудь псих попытается на тебя напасть.
– У меня есть дракон, не забыл?
– Не забыл. Как не забыл и о том, что у других тоже были драконы…
– Мне было просто любопытно, – примирительно произнесла Джеанна. – Я осторожна и внимательная. Ты же знаешь…
– Знаю. Ты осторожна и внимательна. А все шишки за твои проделки сыплются на мою голову.
– Ага! Так вот чем вызвана твоя забота! – засмеялась Джеанна.
– Не ходи одна, – серьезно попросил я. – И вообще не лезь…
– … не в свое дело, – закончила девушка насмешливо. – Лучше скажи мне вот что – если на твой взгляд Вейто такой положительный, то зачем ты сказал мне о его вчерашнем позднем возвращении? Может, он просто с девушкой гулял? – ехидно осведомилась Джеанна.
– Не знаю, – честно ответил я. – Вдруг вспомнилось…
– Вот и я не знаю… В нем есть что‑то, что тревожит. Я хочу разобраться… – Она поежилась. – Пойдем внутрь? Что‑то я мерзну…
Но сразу уйти нам не удалось, потому что на карниз выбрались две смутные фигуры, одна из которых была поменьше и трепетно держалась за высокую. Высокая огляделась, заметила нас и заговорила голосом Нихора:
– Ага, вот они. Я так и думал. Если их нет нигде, а из дома они не выходили, значит, быть могут только в одном месте… Кир, эта милая девочка разыскивала тебя весь вечер с подозрительной настойчивостью…
Милая девочка шевельнула плечами, сбрасывая оберегающие руки Нихора, и решительно шагнула к нам из тени. Верхние окна высветлили сердитое лицо, показавшееся мне отдаленно знакомым. Впрочем, в Гнезде мы все были знакомы друг с другом.
– Я пришла сказать… – заговорила девочка, срывающимся голосом. – Пришла сказать, что вы не имели права вмешиваться в наши дела!..
Вот теперь я точно узнал ее. Детские губы дрожали по‑прежнему. И в глазах стояли готовые пролиться слезы.
– Из‑за вас у Боира теперь неприятности! А вы… Вы… – Она вскинула сомкнутый кулачок, но лишь для того, чтобы стереть выбитые хлестким ветром слезы. – Я ненавижу вас!
– Ну вот, – прошелестел над ухом насмешливый голос Джеанны. – Пожинай плоды благих деяний… – Она обогнула меня, легко скользнув по самому краю карниза, и обратилась к девочке: – Не будь смешной, Анисса. Хочется поплакать – ступай рыдать в подушку. А трагические жесты прибереги для своего Боира. Только не надейся, он все равно не оценит…
Девочка вскинулась, гневно сверкнув глазами, но надменную Джеанну трудно смутить пылающими взорами. И Анисса, круто развернувшись и оттолкнув недоумевающего Нихора, нырнула в окно.
– Джеанна! – укоризненно сказал Нихор. – Она ж переживает… Ты бы помягче.
– Да ну ее, – досадливо отозвалась Джеанна. – Вечно она хлюпает носом. По поводу и без повода. Аниса – Актриса! Кир, ты оказал ей огромную услугу. Теперь хныкать по углам она может с полным правом. Ее любимого бросили в темницу. На целую ночь… – Джеанна оглянулась на меня, – Твой приятель сказал, что парня, с которым тебя забрали, отпустили этим утром. Надо полагать, он и есть Боир. Бедняжка Анисса еще не подозревает, что повода для слез больше нет.
– Джеанна, – грустно сказал Нихор. – Когда ты влюбишься? Может быть тогда ты пожалеешь о своем цинизме?
Я ничего не собирался говорить, но все равно получил чувствительный тычок локтем под ребра.
– Когда‑нибудь обязательно, – пообещала Джеанна. – Но не сегодня…
Уже внутри, на лестнице, я потер ноющее после соприкосновения с острым и твердым, как сталь, девичьим локотком ребро, где определенно разрастался синяк и решился на крохотную месть.
– А может быть заполучить Вевура тебе хочется просто из врожденного честолюбия? – спросил я, дождавшись, когда Нихор отойдет. – Может быть тебе не дает покоя то, что вдруг нашелся единственный наглец, который посмел не влюбиться в тебя по уши немедленно и не захотел сразу же бросить сердце к твоим ногам? Может быть, тебе просто обидно?
– Я подумаю над этим, – пообещала Джеанна, улыбаясь, но зеленые глаза остались серьезными. Металлическая пластинка на ее груди тускло блеснула.

Шестой день Листохода.

Каждый грамотный музыкант обладает навыками игры на любом инструменте, но естественно, что любой музыкант имеет свои предпочтения. Меня навсегда покорил сенсорин.
Наши предки оставили нам в наследство множество всевозможных загадочных предметов. Тайны некоторых из них не разгаданы до сих пор. Другие давно используются. Третьи выброшены за ненадобностью или заменены доступными эквивалентами. Но есть вещи, которые наши умельцы и рады бы повторить, да, увы, не в силах. К ним относятся и сенсорины, сочетающие в себе голоса различных музыкальных инструментов, воспроизведенные с абсолютной точностью, но при этом еще способные и напрямую воздействовать на ощущения слушателей. Играть на них могут не все даже талантливые музыканты, ибо зачастую мелодия, звучавшая прекрасно, например, на клавесине, вызывает резкое неприятие у людей, если ее исполнить на сенсорике. Хотя и звук тот же, и музыкант… Наверное, это хорошо, что не всякий способен играть на странном инструменте, потому что осталось их всего четыре. Местонахождение пятого известно, однако вот уже целый век он остается недоступным, с того рокового дня, когда его владелец Фэйгор Мечтатель сорвался в Птичью пропасть. Четыре уцелевших передаются в пожизненное владение музыкантам, доказавшим свое право играть на них. И самым счастливым моментом в моей жизни был день, когда на восьмилетие, вместе с приглашением вернуться в Звеницар после выпуска из Гнезда, мне вручили и сенсорин. Кажется, я был первым, кто умудрился получить его так рано.
С тех пор я безнадежно увяз.
Я слушал, как покорно отзываются струны на каждое прикосновение. Звонко или меланхолично, тревожно или утомленно, насмешливо или мягко… Встрепенулась флейта. Гулко вздохнули барабаны…
Вообще‑то мне полагалось создавать праздничный гимн, но, как это обычно случается, я сам не заметил, как забыл о первоначальном намерении, поглощенный другими идеями, не имеющими ничего общего с гимнами и маршами. Рождающаяся музыка поглотила меня, понесла лавиной, стоило лишь стронуть камешек. Как всегда, после долгого перерыва.
Каждое прикосновение к инструменту рождало новый мир. Трогая пальцем первую струну, я никогда не знал, чем закончу. Ощущение сродни полету. Теоретически направление известно, но практически… Каждый взмах драконьих крыльев порождал миллиарды вероятностей и возможностей. И если сразу не сумеешь отсечь лишние – никогда не вернешься назад. Недописанная мелодия похожа на прерванный полет, она беспокоит и тревожит. Сорвавшись раз, ты можешь разбиться насмерть и никогда не взлететь снова… Но даже если ты достиг цели, скорее всего ты здорово удивишься, обнаружив, что она не совсем та, что призрачно мерещилась в пути.
Впрочем, все это после, а пока…
Я с хрустом разогнулся, жмурясь и машинально зажимая израненные пальцы, с которых были снесены даже привычные для музыкантов мозоли. Листы наскоро исчерканной нотной бумаги, кое‑где с кровавыми отпечатками, усеивали комнату. Я подобрал ближайший, но в глазах отчетливо двоилось от усталости, поэтому пришлось отложить его. Я и так помнил то, что следовало запомнить. Особенно последнюю мелодию – короткую, сотворенную одним дыханием… Пожалуй, она достойна того, чтобы придумать ей название.
«Незнакомка», – посоветовал ехидно, но добродушно дракон. – «С сиреневыми глазами… Или лучше, с фиалковыми очами»
Однако дракон лучился довольством, как сытая ящерица, наглотавшаяся жирных мух.
«Жаль только, что для праздничного парада этот твой шедевр не подойдет. И для дипломного проекта не годится»
Я лениво отмахнулся от него, только теперь замечая, что день незаметно превратился в сумерки. Что на моем столе, под нотами, благополучно застыли забытые завтрак, обед и ужин. И что кто‑то подсунул мне городскую газету, надо полагать, дабы не оставлять без новостей узника во время вынужденного заключения. На газете тоже обнаружились наспех записанные ноты. Прямо поверх статьи на первой странице, заголовок которой встряхнул меня и заставил вглядеться повнимательнее.
Набранная крупным шрифтом, небольшая статья рассказывала о прискорбном событии, произошедшем той же ночью, когда мы выясняли отношения с Боиром на набережной. Даже чуть пораньше, не ночью, а поздним вечером. На окраине Города неизвестные подстерегли четырнадцатилетнюю девочку, утащили ее в городские катакомбы, жестоко изнасиловали и пытались задушить. Девочка осталась жива, выбралась наверх, но сама добраться до людей не сумела, и ее случайно утром обнаружили местные ребята. Девочка находилась в тяжелом состоянии, не могла говорить и при себе не имела никаких документов или опознавательных знаков, именно поэтому только к концу дня удалось выяснить, что пострадавшая является воспитанницей Гнезда. Прибывшие представители вышеназванного учебного заведения немедленно забрали ее, отказавшись прокомментировать ситуацию. Поскольку это, к сожалению, не первый случаи необоснованного нападения на воспитанников Гнезда, по мнению газеты представляется странной достаточно спокойная реакция…
Дочитывать я не стал. Царившая в душе эйфория сгинула бесследно, сменившись пустотой и холодом. Почему же я ничего не слышал о… Впрочем, все стало известно только к вечеру и вряд ли наши драгоценные наставники поспешили поставить нас в известность немедленно. Сегодня слухи, наверняка, просочились, но я за весь день и носа не высунул за пределы комнаты.
А надо бы…
Спустившись по лестнице вниз, я застал в Каминной целую компанию, притихшую вокруг огня, необычно многочисленную для такого раннего часа. Человек пятнадцать, в основном старшекурсников, притулилось в подтянутых почти к самой решетке креслах, и ни один из бродивших вокруг служников не попытался воспрепятствовать нарушению заведенного порядка в расстановке мебели.
– Наши приветствия затворнику, – проговорил Шаур, первым заметив мое появление. (Мелемина и Каляка кивнули синхронно, как заводные). – Ага, пришел за подробностями, – догадливо добавил он, глядя на газету в моей руке.
– Зря, – отозвался мрачный Чаро, не оборачиваясь. – Никто ничего все равно не знает.
– Иди сюда, Кир, – позвала Имеритта. – А где Джеанна?
– Представления не имею, – ответил я, устраиваясь на подлокотнике кресла Имеритты.
Кроме пятерых с моего курса, в Каминной расположились еще несколько полузнакомых девушек и ребят, и двое старшекурсников, из примыкающего к Гнезду общего Университета, куда принимали детей одаренных, но по тем или иным причинам не имеющих собственных драконов или лишившихся их. Они нередко заглядывали к нам в гости.
Настроение царило тягостное. Кажется, тут тоже развлекались напропалую. Читали газету вслух.
– … если верить слухам, – цитировал один из студентов, укрывшись за раскрытым газетным листом, продолжая чтение, прерванное моим появлением, – это далеко не первый случай, когда жертву находили близ городских катакомб. Только до сего дня никто не осмеливался так открыто посягнуть на Птенца… Драконов боялись, – почему‑то извиняющимся тоном прибавил он, выныривая из своего бумажного укрытия и обводя присутствующих растерянным взглядом.
– Ничего удивительного, что эти твари тащили их в катакомбы и подземелья. Город не так уж велик, где еще можно удачнее скрыться от чужих глаз?
– Да, возможно, именно поэтому… Странно только, что они всегда выбирали именно этот лаз на обрыве, хотя в подземелья ведут десятки других удобных проходов, часть из которых обнаружить гораздо труднее, чем этот. Если они прятались от чужих взглядов, то не разумнее ли было выбрать более укромное местечко?
– Между прочим, городской душитель так и делает. Все говорят, что он знает все подземные ходы и потому может внезапно выбираться в самых неожиданных местах и хватать свои жертвы…
– А это не душитель напал?
– Тут ничего не написано…
– Да нет, душитель выбирает простых людей.
– Ну, он мог и разнообразить меню…
Все прочувствованно помолчали.
– Значит, нечто их влекло именно в этот лаз, – снова потащил за ниточку угасшую было тему кто‑то. – Он какой‑то особенный?
– Местные говорят, что именно через этот пролом в свое время вышли на свет охотники на драконов, прятавшиеся долгие годы в катакомбах. Вроде бы именно с их открытого появления началась Великая война, во время которой истребили почти всех драконов, потому что охотники нашли способ красть драконью силу… И еще городские врут, что тайна охотников до сих пор цела и хранится в подземельях, и именно поэтому современные драконы бессильны возле подземелий и теряют там свою мощь… Слепнут и глохнут.
– Гм… Если не ошибаюсь, большинство покушений на Птенцов произошло отнюдь не рядом с катакомбами… Если не считать последнего.
– Верно. Вот только все, кого находили в этом проклятом проломе раньше, были либо одеты в полетную куртку или перчатки, либо разрисованы драконьей символикой, либо… Они не были Птенцами, но те, кто сотворил с ними это – целились в Птенцов.
– Почему же никто раньше…
– Конечно, все кому положено в курсе. И уж точно наш уважаемый ректор не пребывает в неведении. Просто не считает нужным ставить в известность своих подопечных… Надо полагать, чтобы не нервировать зря впечатлительных…
– Так и без того известно, что даже в самые благополучные годы далеко не все люди с восторгом относились к драконам. Недоброжелателей хватало всегда.
– Зато к активным действиям они перешли только сейчас.
– С чего вдруг, интересно?
– Но если всем известно об этом зловещем месте, отчего там не выставят охрану? Не пустят патрули?
– Ну, как же без этого. Стражники заглядывают туда частенько, особенно после обнаружения очередной жертвы. Но, во‑первых, трупы находят все‑таки не каждый день и внимание стражников ослабевает. А во‑вторых, ставить там пост, в общем‑то, бессмысленно. Через лаз наверх выбираются только жертвы. Убийцы подстерегают их совсем в других местах. И тащат к месту жертвоприношения под землей. Ходов там тысячи, все не отследишь. А потом эти твари просто выкидывают труп через отверстие на обрыве и… Все.
– Люди! Люди, о чем вы говорите? Какая разница кто, где и зачем! Гораздо важнее знать КАК?! Как они посмели? Как им удалось напасть на Птенца? Как тупые, недалекие ублюдки это сделали и почему… почему, наконец, дракон не защитил ее?! Ее! Проклятый! Дракон! Со всей его силой уступил этим ничтожным червям?..
Огонь в камине плеснулся тяжело, насыщаясь ощутимой горечью и тягучей безысходностью чужой ненависти. В зале повисло неловкое молчание, затянутое перекрестными взглядами, как паутиной.

Монстр. Где‑то в Городе…

Повелитель долго не идет. Тоска разливалась в сознании, затапливая дни серой, беспросветной мутью. Все обычные уловки не действовали. 
Попробовать самому? Без Повелителя? Страшно, до одури… Но возможно, хотя бы это пробудит спящего властелина? Без него жизнь… пресная. Ненужная. 
Может, это Она своими, светящимися словно звезды, глазами спугнула Повелителя? От уничтожающего блеска ее взгляда хотелось укрыться, спрятаться, затаиться… Впрочем, это невозможно. Властелину неведом страх. 
Он мучительно стиснул виски, пытаясь под мысленной болтовней с самим собой захоронить разъедающее душу чувство непоправимой вины. Каждый раз, когда Повелителя долго не было, это ощущение закрадывалось в него, вливалось, как кислота, вызывая невыносимую боль. Как он мог творить такое? Повелитель заставлял? Но как же мучительно‑сладостно было подчинение воле Повелителя? Разве он хоть раз попытался возразить? 
Нет! Не думать об этом! Не думать! 
Ждать Повелителя? Или вызвать его? Рискнуть? 

– Кир? – раздался негромкий голос. – Тебя ведь зовут Кир? – от стены отделился человек. Присмотревшись, я узнал в нем кудрявого темноволосого парня, с которым в последнее время часто общалась Джеанна.
– Верно, – сознался я в очевидном. – Меня так зовут. И что?
– Я… – он замялся, пытаясь сформулировать следующую фразу. – Не мог бы ты… Проклятье! – выдохнул он и закончил одним духом: – Ты не подскажешь, где я могу найти Джеанну?
– Да что это с вами сегодня? – поразился я. – Почему, собственно, я должен знать, где она находится? Джеанна не имеет привычки мне докладывать о своих передвижениях…
– Честно говоря, – ответил он хмуро, – я просто не знал к кому еще обратиться. И решил, что будет умнее поначалу спросить тебя, прежде, чем поднимать тревогу…
– Тревогу?
– Дело в том, что мы договорились встретиться еще час назад, чтобы вместе спуститься в Город… Но до сих пор Джеанна не появилась. Это на нее непохоже.
– Ошибаешься, – хмыкнул я. – Как раз это на нее очень похоже… – Помимо воли я заговорил слегка сочувственно. – Скорее всего, она просто забыла или передумала.
– Может быть, – с неожиданной серьезностью согласился он. – И я бы не стал напрасно беспокоиться, если бы не недавние события в Городе…
– Я думаю, ты зря тревожишься, – проговорил я. – Джеанна на редкость самостоятельная девица, и даже если она в одиночку отправилась в Город, скорее всего с ней там точно ничего не случится. Во‑первых, несмотря на ее несносный характер, половина горожан считает себя ее друзьями, во‑вторых, ее дракон очень силен, и, наконец, в‑третьих, в случае чего она вполне способна постоять за себя…
– Ты действительно веришь я то, что сейчас сказал? – он горько улыбнулся, наконец, взглянув пряно мне в глаза. – После того, что случилось с тобой?..
Тревога в чертах его лица проступала даже сквозь маску флегматичности и была такой отчетливой и искренней, что мне немедленно захотелось найти Джеанну и дать ей по шее. Нельзя все‑таки настолько приручать тех, кто тебе, в сущности, безразличен.
– Пытаюсь поверить, – вздохнул я,
– Так или иначе, я убедился, что даже ты не знаешь, где Джеанна сейчас. А уж если неизвестно тебе, следовательно, спрашивать других и смысла не имеет, – констатировал он. – Я недавно в Гнезде и еще не всех хорошо знаю. Но мне сказали, что она больше всего общается с тобой… И еще я несколько раз видел ее с этим пареньком, Вейто, кажется. Но и его я найти не могу… Пожалуй, мне нужно прогуляться до Города. Посмотреть, что к чему…
– Надеюсь, что ты зря всполошился, но желаю удачи… – сказал я.
Он кивнул и стал спускаться по лестнице. Основательный, степенный, серьезный. Даже его спина демонстрировала решимость. Если Джеанна в Городе, то он обязательно найдет ее. Только, боюсь, в Городе ее точно нет. Сдается мне, я подозреваю, куда нелегкая занесла ветреную девицу, заставив забыть данное обещание. И появление там этого рассудительного паренька было бы весьма некстати.
А если ты ошибаешься? – встрепенулся внутренний голос. – Если и впрямь что‑то уже случилось?
Нет, чепуха! Джеанна – вполне разумный человек, и способна справиться с ситуацией. Она и раньше, случалось, задерживалась, за что ей нередко влетало от наставниц. И Город она знает, как нрав своего дракона. Стоит подождать, прежде чем затевать поисково‑спасательные экспедиции…
Хотя… Неприятное беспокойство холодной занозой засело в сознании. Вейто тоже ведь нет… Может, я ошибаюсь, и она двинулась совсем не в направлении Упокоища?

… Ночь укрыла море огоньков вдали дождливой пеленой. Капли монотонно барабанили в окно, распускаясь на стекле сверкающими звездочками. Звездочки сливались в ручейки и наперегонки стекали вниз, оставляя за собой переливающиеся дорожки. Я поймал себя на том, что уже битый час наблюдаю за дождем, отрешено и бездумно уставившись в темное окно. Молчал забытый сенсорны. Молчал дракон, источая неудовольствие.
Я принялся мерить шагами комнату, хотя никогда раньше не замечал за собой такой привычки. Может быть просто потому, что никогда раньше я ни за кого особенно и не беспокоился? Безусловное доверие силе своих драконов отучило нас от нормального человеческого страха за близких… Да и повода как‑то не было. Ну, что, в самом деле, может случиться в нашем добром, старом королевстве?
Отныне – все, что угодно.
Опомнись! Что ты выдумываешь? Однажды Джеанна исчезла на четыре дня, всполошив всех, и вернулась как ни в чем не бывало, с самым невинным видом, мотивировав свое долгое отсутствие необходимостью навестить своих давних друзей… Как же их звали? Дгар и… кто‑то. И просто посмеялась над теми, кто пытался пристыдить ее.
Она страшно разозлится, если я подниму ложную тревогу. Поэтому, стоит подождать до утра. Возможно к тому времени или она сама вернется, или ее разыщет тот темноволосый парень, или…
Этот дождь определенно действует мне на нервы!

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Земля, взъерошенная граблями стражей, пытавшихся найти здесь хоть что‑то интересное для сыщиков, остро пахла грибами. Опрокинутое красное ведерко так и валялось возле дорожки, и рассыпавшиеся из него грибы, частью вдавленные в камень и почву, частью целые, празднично яркие, раскатились вокруг. Владелица ведра – упитанная, курчавая блондинка – забыла о нем, возбужденно разговаривая с утомленным, несмотря на ранний час, стражем, который уже пятый раз слушал одну и ту же историю. И это после того, как ту же историю неоднократно выслушали все, находящиеся при исполнении присутствующие. А также кое‑кто из посторонних, которые всегда оказываются неподалеку даже в глухом районе ранним утром. Не спится им.
Ох, и поползут слухи…
Вторая девушка, брюнетка с тяжелыми косами, по‑прежнему безразлично прижимавшая к себе также наполовину полную грибами плетенку, молча стояла на дорожке. Смотрела перед собой остановившимся взглядом.
И вот этим двум тоже не спалось. Это ж надо выдумать, в такой час – за грибами!
– Почему они еще здесь? – негромко спросил Робьяр у мрачного следователя, который отдавал приказы хмурым стражам.
– Кто? А, эти! Так вас специально дожидаются, – каким‑то странным голосом отозвался следователь из местного отделения, мельком глянув на девушек. – Уж такое они видали, что только вам и слушать… – Он ухмыльнулся. По замыслу – слегка насмешливо, по сути и исполнению – нервно.
Робьяр приблизился к молчащей девушке. Та не шевельнулась. Стояла, втянув голову в плечи и прижимая к себе простенькую плетеную сумку. Пола серого тонкого плаща разодрана. Одна из двух темных кос разлохмачена, Зацепилась за ветку или нападавший пытался схватить? На щеке длинная неровная царапина, а на шее – растертое, ярко‑розовое пятно, как от ожога. Да это и есть ожог от веревки, которая скользнула по коже девушки.
– … мы разлучились‑то всего на минутку, пока я собирала грибы в той стороне. Мила пошла к полянке, а тут… – доносился полный драматизма, визгливых интонаций и эмоциональных вздохов говорок блондинки. – А тут вдруг слышу, скрип какой‑то, возня, а потом Мила как завопит!.. Ой, то есть это я как заору, потому что бегу – а на полянке‑то и нет никого, а в кустах какая‑то трескотня!.. Я еще орать, и ведром туда, ведром!.. Я звать! Слышу – стонет…

… Шелест встревоженного леса… Шеек невидимой, мощно дышащей сыростью реки совсем рядом… Утро, затаившееся за неразличимым горизонтом, медлит, не спеша растворить застоявшиеся сумерки, оттого мир вокруг кажется зыбким и непрочным… Сонным. В нем вязнешь, как в дреме. 
Девушка поворачивается, заслышав шорох где‑то в стороне. Ей не страшно. Отчего‑то кажется, что в предутренний час в мире ничего плохого случиться не может. И что идея выйти в лес в такую рань не так уж сумасбродна… 
А потом… В движении веток диссонанс…  – Она прянула в сторону, как сторожкий зверек, но не успела и холодная удавка отвратительно заскользила по коже, затягиваясь и перехватывая дыхание…  – Пронзительный ужас проколол иглой от макушки до пят. Прижать к земле… Надо бы бороться за свою жизнь, но она разом обессилев, только пытается сцарапать тугой шелковый жгут удавки со своей шеи, зацепить его ногтями… В глазах распустились черные цветы и, в обрамлении их, как в мрачной раме, там впереди молча и неотрывно глядит на нее… Он… 
… оглушающий вопль бьет по ушам… 

Темноволосая девушка вздрагивает, Отшатывается, заплетаясь ступнями и едва не опрокидываясь на поспешившего к ней Робьяра. Он и сам едва удержался на ногах, настолько ярким было только что виденное. И насколько ощутимым – неувиденное.
– Это он!
– Кто?
– Н‑не знаю, – запинаясь, ответила девушка. – Он был похож на… чудовище. На мертвое чудовище… С крыльями… Или нет, это были не крылья, что‑то похожее… От него исходило такое мерзкое, ледяное чувство… – Она подняла испуганные, темные от расширенного зрачка, глаза и тихо спросила: – Это был темный Дракон? Теперь я обречена?
Робьяр с трудом расцепил взгляд – черные, блестящие зрачки девушки схватывали, словно клещи, не позволяя отвернутся.
– Что думаете? – тихо спросил Бумбен, который прибыл сегодня вместо дежурного врача. – Девушка явно не в себе, но то, что она говорит – не выдумка. По крайней мере, она убеждена в своих словах. Ее подруга тоже видела кого‑то… Большого. – Бумбен усмехнулся. – Хотя как раз словам подруги я не склонен доверять…
– Ей могло и померещиться, – отозвался хмурый следователь, подошедший вслед за доктором. – В момент удушения случаются видения.
– Вполне вероятно. Но помнится, не так давно что‑то в этом духе видели и другие… Даже, если не ошибаюсь, настоящий Птенец.
– Вы же знаете, доктор, эти самые другие всегда много чего видят, – устало возразил следователь. – Начиная с темных драконов, кончая призраками Молчаливого Принца. А вот Птенца расспросить толком не дали, а сразу увезли.
– Но факт того, что он говорил…
– Скажите, доктор, а вы сами‑то верите в реальность темных Драконов?
Бумбен неопределенно повел плечами.
– Я ни одного не видел.
– А вы? – сыщик повернулся к Робьяру так резко, что тот едва не отшатнулся.
И как всегда мучительно захотел отмолчаться, понимая, что не получится. Отвечать не хотелось. Хотелось отойти подальше и подумать. Взгляд следователя, как удочка тащил из собеседника ответ – напористо, вопреки желанию. И повинуясь марионеточным нитям вежливых условностей, Робьяр неохотно ответил:
– Не видел… Но… – последнее «но» он поймал буквально налету, как только оно соскользнуло с губ. Однако и его хватило, чтобы в глазах собеседника обозначилось легкое снисхождение. К чокнутому.
– Идемте выпьем, – предложил Бумбен, перехватывая инициативу. – В честь несостоявшейся жертвы. Это определенно стоит отпраздновать.
– Минуту… – попросил Робьяр,
Несколько шагов в сторону, подальше от основной тропы и галдящих людей. Туда где, как всегда, пахнет влажной, гниющей листвой и рекой… Мятые кусты, сбросившие осевшую за ночь морось, упруго качают почти облетевшими ветками… Вот здесь копошились стражники… Дальше, дальше – и рощица, не такая уж глухая, вдруг обступает со всех сторон, наваливается, тесня чужака…
Дракон не оставляет следов, это верно, Следы оставляют люди. Приминают пожухлую траву. Скользят по грязи. Стряхивают капли с ветвей…
Робьяр остановился, когда деревья расступились, глядя на открывшееся пространство. И на тихую, еще спящую улицу в низине, затопленную серебристым утренним туманом.

Монстр. Где‑то в Городе…

Повелитель вернулся и спас его! Повелитель в бешенстве, в ледяной, беспощадной ярости от его глупости и опрометчивости, но он спас его, вывел из‑под удара. 
Жертва, впервые ушла, но и он сам благополучно скрылся, не оставив следов. Он ошибся. Много раз ошибся, выбрав случайную жертву, неуклюже обставив место действия, да еще не воспользовался путаницей путей под землей, потому что без Повелителя вниз идти ему не хотелось. Он ошибся во всем и если бы не Повелитель… 
Он счастливо засмеялся, вспоминая недавние события. Ладонь со следами зубов еще ныла, но он не замечал боль. Может, и к лучшему, что так произошло. Привкус временного поражения, ощущение настоящей опасности тоже волновало кровь. Не так, как привычные всемогущество и всевластие, но по своему занятно. Он был на волосок от провала… 
Никогда больше не повторять. Тем более, когда в городе Пес, охотящийся за Повелителем. 
Он видел его ненароком. Ничего особенного, такой же неприметный человек, как и все вокруг. Можно попробовать поиграть с ним. Разбуженный случившимся, Повелитель неуспокоенно метался в его душе, алча новых впечатлений. Теперь, когда он попробовал на вкус новые ощущения, их хотелось повторить. 
Может, поискать жертву среди равных? Или почти равных? Выйти на другого дракона? Поймать Птенца? Или, возможно, настало время убрать с дороги Ее? 

Другие дороги, другие дни…

Темные косматые тучи обложили небо до самого горизонта. Воздух пах дождем и грозой, первой в этом сезоне. Ветер, нагнавший тучи, наконец, угомонился, удовлетворенный результатом. Лес притих в ожидании ливня.
– Ох, не вовремя мы выбрались… – проворчал, наверное, в тысячный раз Мило, хмуро косясь вверх. – Вот накроет нас сейчас дождичком, что тогда?
– Вымокнем, – флегматично отозвался его спутник.
– Приспичило же этой лавочнице рожать! – ворчал Мило. – Чего они вас‑то покликали? У них там повитуха хорошая, Анта, да и аптекарь под боком! А нам тащиться через весь лес…
– Ты же знаешь, аптекарь стар и глух, как пень, куда ему детей принимать, – все так же лениво ответил собеседник. – Да и Анта – женщина темная, а ты видел, как ребенок шел. Погубили бы его, если бы не мы… А так, славная горластая девочка…
– Снова таких же станет рожать.
– Ну и в добрый час… Жалобщик, ты, Мило, и ворчун. Вот если бы сам не видел, как ты ворковал над малышкой, ни за что бы не поверил, что врач из тебя выйдет отменный…
– Да уж, – польщенно хмыкнул Мило. – Вы просто так говорите, господин Марим, чтобы я замолчал… Всем известно, лучшего доктора, чем вы нигде больше не сыскать…
Мило показалось, что его последние слова отчего‑то расстроили доктора Марима. И прежде ему не раз доводилось видеть, как мрачнеет доктор, когда кто‑то начинает нахваливать его искусство. Мило не мог понять причину его огорчения. Люди искренне хвалили врача, и за дело, потому что Марку Марим и впрямь был отличным лекарем. Вот только сам он, когда выпивал лишнего, угрюмо бурчал сквозь зубы: «Тоже мне искусник! Ремесленник заурядный…» Это особенно сбивало с толку его ученика Мило – ну и что, что ремесленник? Что в этом зазорного? Главное – справно выполнять свою работу!..
– Мило, – позвал ученика Марим, – давай‑ка, друг мой болтливый, свернем прямо здесь и пойдем через лес. Иначе точно вымокнем до нитки.
– Ну, вы выдумали! – возмутился Мило, возвращаясь к привычному для себя тону. – В лес, да в такую темень! Лошадям ноги переломаем!
– Ой, не лошади тебя беспокоят, хитрец, – доктор засмеялся. – Всем известно, как ты трусоват. Боишься ты лесовиков…
– Чепуху вы говорите, господин доктор, – обиженно ответил Мило. – Чего мне лесовиков‑то боятся? Ничего я не боюсь.
– Тогда сворачивай. Ничего с лошадями не случится. Там впереди есть старая дорога. По ней и поедем. Она нас выведет почти к самому дому…
– Как скажете… – Мило нехотя стал поворачивать своего коня.
Всем хорош доктор Марим, но уж если что втемяшится ему в голову, то спорить бесполезно. Кроме того, Мило сам виноват. Нечего было брюзжать на дождь. Может быть, и обошлось бы… Мило даже самому себе не хотел признаваться, что до смерти боится ночного леса. Не то, чтобы он верил в лесовиков, но… На караван его родителей разбойники напали в похожем лесу. И с тон поры Мило не мог забыть, как он бродил в темноте, среди трупов родни, как бежал потом через черный, зловещий лес, пока не выскочил к селению на окраине леса. Там как раз был доктор Марим, навещавший больного, он и подобрал мальчика, привел его в свою семью, сделал своим учеником.
Дорога и верно была, но заросла до такой степени, что отныне претендовать могла разве что на звание тропы. Молодая древесная поросль подступала к ней вплотную, и пришлось сбавить шаг, чтобы лошади не спотыкались о спрятанные в зарослях колдобины. Ближайшие деревья норовили зацепить всадников когтистыми растопыренными лапами, и вскоре доктор Марим и Мило были вынуждены спешиться.
– Что ж, – проговорил доктор. – Должен признать, ты был, как всегда прав. Ночью по лесу ездить верхом неразумно…
– Вот‑вот, – сказал Мило, но этим и ограничился. В лесу его врожденную словоохотливость как рукой сняло. Он даже не смел смотреть себе под ноги, озираясь вокруг с напряженным вниманием. Но не различал ничего, кроме темноты.
И внезапно раздавшийся резкий звук заставил Мило подскочить едва ли не к вершинам деревьев. Напуганная его движением лошадь шарахнулась и вломилась в ближайший куст с хрустом и треском. Рядом доктор, сердито ругаясь, успокаивал своего обеспокоенного скакуна.
– Что с тобой, Мило! – выдохнул он, наконец. – Это всего лишь какая‑то птица!
– Нет уж, господин доктор, – сипло ответил Мило, поглаживая морду встревоженного коня. – Это точно была не птица! Я слышал! Это было что‑то другое, не звериное и не человеческое…
– Ну, конечно… – отмахнулся доктор. – Что может быть… – Конец фразы оборвал тот же звук, и изумленный доктор воскликнул: – Это же ребенок! Мило, там в лесу плачет ребенок. Очень маленький…
– Где ж ему еще кричать, как не в лесу, – пробурчал нервозно Мило. – Самый ребенок и есть… Дитя леса…
– Мило, прошу тебя… – простонал доктор. – Пойдем, посмотрим, что там за лесное дитя. А если боишься, останься и присмотри за лошадьми…
И не дожидаясь ответа, доктор решительно углубился в чащу, на звук невнятных всхлипываний, которыми сменились вопли младенца. Мило потерянно потоптался на месте. Идти за доктором ему страшно не хотелось, но и бросать его одного, когда доктор прямо‑таки спешит навстречу неприятностям, было нельзя. Поэтому наскоро примотав поводья лошадей к дереву, Мило собрал в кучу все свое мужество и вонзился в переплетение веток.
Поплутав немного с замирающим от ужаса сердцем, Мило, наконец, нашел доктора, целого и невредимого, склонившегося над светлым свертком на пне. Но смотрел он почему‑то не на сверток, а куда‑то в сторону и вверх. Среди деревьев здесь был просвет, и в первый момент Мило показалось, что доктор разглядывает небо, прикидывая, а не свалился ли сверток оттуда. Но присмотревшись внимательнее, Мило обнаружил, что доктор изучает что‑то более близкое, и лицо его, различимое при сумрачном свете небес странно задумчиво и серьезно.
– Что тут? – шепотом спросил Мило, приблизившись.
Доктор встрепенулся, оборачиваясь, и улыбнулся:
– Ребенок. Почти грудной. Замерз бедняжка…
– Просто ребенок?
Доктор странно посмотрел на него, и глаза его блеснули различимо даже в темноте ночного леса.
– Надо взять его с собой, – произнес он. – Скоро пойдет дождь, и малыш погибнет, промокнув… Проклятье, он погибнет в любом случае, если мы оставим его…
Вот тут душа Мило протестующе взвыла, забыв обо всех страхах и почтении:
– Вы с ума сошли, господин доктор! Да что у вас за мания такая, всех подбирать! А если это не человеческий ребенок! А если это…
– Мило, – негромко сказал доктор таким тоном, что Мило моментально умолк. – Что ты себе позволяешь?.. – Доктор поднял шевелящийся сверток с пня и, не глядя больше на своего ученика, угрюмо сказал: – Это всего лишь ребенок. Человеческий или нечеловеческий – разберемся после. Но оставить его здесь замерзать от холода и голода я не могу. Если ты можешь – тебе не место в моем доме… – Он широкими шагами, словно забыв о существовании корней, кочек, вымоин присущих темному лесу, двинулся к дороге. Мило побитой собакой поплелся за ним. Гнев учителя занимал его сейчас больше, чем все остальное, но странное чувство не покидало его. Он спиной ощущал, что кто‑то смотрит им вслед. Смотрит внимательно, изучающе, грозно. Он наблюдателя веяло мощью и безразличием. Нестерпимо хотелось обернуться, но Мило не смел. В голове его заклинанием билось: «Мы еще пожалеем, что связались с найденышем…»
– Мальчик, – сказала Ниата, жена доктора, распеленав младенца. – Нормальный, здоровый мальчик. Не понимаю, что за мать могла оставить в лесу такого лапочку… Взгляни, какой хорошенький, глазастенький… – Она взяла в руку ладошку ребенка и доложила встревожено: – Замерз… Марку, ну что ты стоишь?'
– Думаю, – ответил доктор неторопливо. – Прикидываю.
– Пока ты будешь прикидывать, крошка заболеет… – рассердилась Ниата. – Мило, а ты что глазами хлопаешь? Нагрей лучше воды… Молоко нашел?
– Угу, – отозвался Мило скорбно.
Вопреки его ожиданиям и опасениям у ребенка не обнаружилось ни рогов, ни хвоста, ни странных родимых пятен. Мальчик, как мальчик. Кожа темнее, чем у северян, но глаза неожиданно светлые, серые. Возраст – меньше года от роду… Однако знобящая жуть не оставляла Мило. Сверлящий спину взгляд исчез, но ощущение близкой силы не проходило.
Доктор поворошил пеленки и задумчиво сказал:
– Ты посмотри, Ниа, пеленки не из дешевых. Родители парня явно не просили подаяние.
– Тем хуже, – откликнулась сердитая Ниата. – Как они могли бросить его?
– Может, и не бросали… Видишь, сверху он завернут в другой платок. Такие обычно носят дорожники. Воз можно, и даже вероятно, что ребенка они украли у родителей, надеясь на выкуп, но что‑то заставило их бросить малыша…
– О! – Ниата огорченно взглянула на мужа. – Тогда беру обратно все свои слова о его родителях… Бедняжки!
– А что заставило дорожников бросить ребенка? – подал голос Мило, впервые решившийся снова обратится к доктору.
– То же, что не позволило ни одной лесной твари приблизиться к младенцу. А он пролежал на том пне довольно долго.
– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Ниата, баюкавшая, завернутого в сухое одеяло, мальчика.
– Я заметил кое‑что в лесу… – без особой охоты ответил доктор. – Точнее сказать почуял… Мальчика охраняли.
– Кто? – одновременно, но с разными интонациями спросили Ниата и Мило.
– Сдается мне, что это был дракон…
– Что?! – вскрикнул Мило недоверчиво.
– Этого не может быть! – голос Ниаты разбудил задремавшего ребенка, и мальчик захныкал. – Тихо, маленький… – прошептала она ему и повернулась к мужу: – Даже если допустить, что это ребенок с драконьей кровью, то все равно он пока не может обладать драконом! Он еще слишком мал!
– С драконьей кровью и даром обладания дети рождаются, – возразил доктор, пожимая плечами. – Но зримыми драконы становятся значительно позже!
– Для обычных людей… – согласился доктор. – Но есть люди, которые могут видеть, ощущать драконов всегда, хотя сами не владеют ими. Это тоже дар – видеть дракона… – Доктор вздохнул и добавил: – Правильнее будет сказать, что это не дар, проклятье… Видеть дракона, чуять его, даже понимать его, но… Эту способность еще называют Дыханием Дракона. Оно опалило душу, но не зажгло ее…
– Значит, это был дракон, – выдавил наконец Мило, вычленивший из тирады учителя самое важное.
– Так ты тоже увидел его? – доктор взглянул на Мило с интересом и непонятным сочувствием.
– Не знаю, что я видел, господин доктор, но то, что я почувствовал мне не понравилось. Это страшно…
– Глупости. Дракон – это просто мощь. Он не злой и не добрый. Каким будет этот дракон, зависит только вот от этого мальчугана. Он направит его, – доктор откинул краешек одеяла, прикрывшего лицо спящего ребенка, и сказал: – Ниа, собери мне сумку в дорогу. Я отлучусь на неделю‑другую. Предупреди пациентов.
– Повезешь его в Гнездо? – понимающе спросила Ниата.
– Родителей его мы вряд ли сыщем…
– Господин доктор, – неуверенно позвал Мило, топчась на месте, как стреноженный конь. – А меня вы возьмете с собой?..

Дождь шелестел за окном монотонно и вяло. Гроза ушла, оставив взбудораженный мир в оцепенении. Капли колотили в окно с утомленной настойчивостью, уже не надеясь, что их впустят. Умытый лес дремал вдалеке, готовясь встретить утро во всем великолепии.
Марку Марии долго вглядывался в сумрак снаружи, надеясь снова различить гигантскую тень, растревожившую его старую рану. Ту, что однажды нанес ему его учитель, человек прямой до жестокости, сказавший молодому Марку: «Вы, юноша, безусловно, способны, но к несчастью только способности и имеются в вашем распоряжении…» Оскорбленный до глубины души, честолюбивый Марку тогда не поверил учителю. Но много позже он сам угрюмо признал, что оседлать дракона ему не придется. Не хватило чего‑то в его сердце. Чего‑то, что заставило бы подчиниться гиганта… Может быть, не так уж и хотелось?..
Доктор оглянулся на спящего ребенка, которого Ниата неохотно оставила под присмотром мужа. Малыш спал, причмокивая во сне губами, довольный, сытый, согревшийся. Пока еще не подозревающий, что за судьба ему уготована. Не всякого младенца, даже будущего всадника оберегает дракон с детства. Ниата права, драконы проявляют себя значительно позже… Что же за сила у этого крохи, если дракон уже сейчас присматривает за ним?..

День, который начался, как седьмой день Листохода…

Утром Джеанна не появилась. Ее отсутствие заметили. Как обычно в подобных случаях вопросы в первую очередь посыпались на меня. В ответ я мог только развести руками. Темноволосый паренек перехватил меня в холле и его опрокинутая физиономия сказала больше, чем любые слова.
– Я обыскал все, что мог, – проговорил он. – Но я не очень хорошо знаю Город и людей там. И ваши любимые места мне почти неизвестны… Я слышал, тебе запрещено покидать Гнездо, тогда, быть может, ты подскажешь мне, где еще можно поискать? Я бы…
Я отрицательно покачал головой.
– Не имеет смысла. Если она не хочет, чтобы ее нашли, ты ее точно не отыщешь…
– Ты что‑то знаешь, – утвердительно заявил он. – Точно, знаешь… Где она?
Я лишь неопределенно передернул плечами, отводя взгляд. Провались она пропадом, эта надменная девица! Почему я всю жизнь объясняюсь с ее отвергнутыми поклонниками и еще при этом чувствую себя виноватым? Пожалуй, стоит поговорить с ней… И заодно успокоить собственную душу.
Покосившись на сумрачного привратника, неколебимо возвышающегося на своем вечном посту, я помчался вверх, к своей комнате, бесцеремонно отмахиваясь от изумленных и укоризненных возгласов встречных, чудом не сбитых с ног. Закрыв за собой дверь и отгородившись от взглядов служников, которые в отличие от людей могли свободно проникать в любые закоулки Гнезда, я с треском распахнул окно.
– Ты мне нужен, – сказал я беззвучно. – Немедленно!
«Зачем?» – флегматично отреагировал дракон,
– Пустой вопрос, – невольно усмехнулся я. – Ты знаешь зачем.
«Ненужный переполох», – сухо парировал дракон. – «Займись лучше…»
Я не позволил ему договорить, слишком взбудораженный, чтобы тратить время на споры. Просто вскочил на подоконник и, оттолкнувшись, прыгнул вниз. Дыхание разом перехватило. Ветер захлестнул меня, задержал на мгновение и тут же выпустил. Стало нестерпимо холодно и жутко, когда я понял, что неотвратимо проваливаюсь в бездну. Привычное ощущение полета сменилось безнадежным и страшным падением. Серебристая стена Гнезда с провалами окон безумно быстро заскользила вверх, к затянутому тучами небу.
«Дурак!»
Призрачная тень скользнула подо мной, заслоняя черную, разрастающуюся землю, подхватила, удержала. Я распластался на спине дракона, прижимаясь щекой к ее слегка шершавой поверхности, чувствуя, как непрерывно стучат зубы, а почти безвольное тело трясет озноб.
– П‑поехали… – с трудом разомкнув губы выдохнул я. – Вперед…
«Сопляк», – угрюмо огрызнулся дракон. – «Я не подчиняюсь приказам безумия! Я верну тебя людям и пусть они…»
– Если ты попробуешь вернуть меня назад, я прыгну снова…
«Придется велеть нянькам, присматривать за младенцем»
– Ты никогда не взлетишь снова, если повернешь сейчас, – медленно и отчетливо произнес я. – Никогда. Я выполню свое обещание, ты знаешь…
«Человечиш‑шка», – каждый звук кипел жгучей, гневной ненавистью. – «Что ж, раунд за тобой…»
Дракон расправил крылья, описывая свободный полукруг, и устремился прочь от серебристой башни. Краем глаза я успел различить несколько фигурок, маячивших на внешнем карнизе, которые повскакивали на ноги, наблюдая за нами. Наверняка они видели мой прыжок, что меня отнюдь не порадовало. Но сейчас об этом пока можно не думать.
Пытаясь справиться с не стихающим ознобом, я устроился поудобнее на спине дракона. Куртка осталась забытой в комнате, но даже она не спасла бы меня сейчас от пробирающей до сердца дрожи. Где‑то внутри медленно и неохотно таял колючий, ледяной еж, растопыривший злые иглы. Еж, рожденный мгновенным сомнением – а если бы дракон не успел или не захотел перехватить меня?
Говорят, были времена, давным‑давно, когда драконы не считали зазорным служить своим всадникам еще и в качестве перевозчиков. Большинство тех, кто знаком с современными крылатыми тварями, склонен признать это утверждение нелепой выдумкой, ибо, наверное, нет в мире существа более надменного и вздорного, чем дракон. Они готовы терпеть всадников согласно договору, но носить их на себе где‑то, кроме как за пределами Рубежа, как убогие верховые лошади? Увольте… Ничего удивительного, что мой дракон был взбешен ультиматумом. Загонять драконов в угол, не позволено даже их владельцам. Впрочем, кроме злости я чувствовал в нем еще что‑то неясное, настораживающее и определенно сулившее неприятности…

Гигантская тень накрыла Упокоище, казавшееся с такой высоты крохотным. Дракон устремился вниз, почти сомкнув крылья и переходя в крутое пике. Маленькое кладбище разрасталось с пугающей скоростью, но второй раз падение не произвело впечатление на меня. Драконы не делают глупостей. Надеюсь только, что старый ученый в эту минуту не наблюдает небо в свою загадочную трубу. Зрелище пикирующего дракона вполне способно довести неподготовленного зрителя до сердечного приступа.
Деревья пригнулись и протестующе зашелестели. Взвился вихрь желтых листьев.
– Жди меня! – коротко бросил я, соскальзывая на дорожку.
Дракон не ответил, но я знал, что он выполнит приказ. Сегодня распоряжался я.
Дверь в склеп была слегка приотворена, а перед ней на каменных ступеньках, свернувшись клубком, прикорнул мрачный Колючка. Он даже не шевельнулся, когда я попытался пройти, чтобы дотянуться до двери. Пришлось слегка подвинуть зверька, который отнесся к перемещению с барским безразличием, и постучать. На стук никто не отозвался. Но если Колючка дремлет на пороге, значит его хозяин точно дома…
Вевур нашелся в самой дальней комнате, о существовании которой я и не подозревал раньше, поскольку дверь в нее маскировала одна из витрин с экспонатами. В данный момент витрина, превращенная в груду досок, ткани и стекла валялась на полу. Часть вещей, украшавших ее, разлетелась по комнате. Скрытый в стене потайной шкаф сейчас стоял нараспашку. Поначалу сердце нехорошо екнуло при виде разгрома, и я одним прыжком пересек комнату, подскочив к следующему проходу. И обнаружил хозяина, мирно восседающего за столом, заставленном пустыми бутылками, между которыми рассыпались клочья исчерканной черными штрихами бумаги. Сам Вевур равнодушно смотрел на свои пальцы, крошащие кусок угля. Похоже, он был здорово пьян.
Ни Джеанны, ни следов ее пребывания здесь не было, но я и не ждал увидеть ее, поскольку не заметил снаружи дракона девушки.
Стекло хрустнуло у меня под ногами, и хозяин понял пустой взгляд.
– Вевур… – проговорил я. – Вы слышите меня?
– А… – вяло отозвался он. – Птенчик… Проходи, Птенчик… Присаживайся!
– Что тут произошло? – невольно спросил я, озираясь.
Крохотную коморку, кроме кусков бумаги усыпало битое стекло, какие‑то металлические обломки, части мебели, тряпичные клочья со слоем краски. И безумное множество пустых бутылок. Неужели это все он выпил один? – прикинул я изумленно.
– Вот, хочешь?.. – Вевур толкнул мне через стол грязный стакан, наполненный багровой жидкостью. Стакан опрокинулся, заливая бумаги. Угольные линии потекли и размазались, мешаясь с багрянцем вина.
Вевур хихикнул:
– Не вышло… Ну, да все равно. Пей прямо отсюда, как настоящие ценители… – Он попытался ухватить одну из бутылок за горлышко, но при этом столкнул все остальные, и комната наполнилась звоном и хрустом.
– Вот жалость‑то… – он подставил ладонь под стекающие со стола капли, наполнил горсть, вылил в рот и проговорил невнятно: – Это оттого, что Они не хотят! – Он воздел палец куда‑то вверх. – Не позволяют, и все тут! Нельзя! А почему?..
– Вевур, – невольно морщась, заговорил я. – Вы не видели Джеанну?
– Дж‑дж‑жеан‑нуу… – нараспев проговорил он. – Твою подружку? Хорошенькую пташку… – Вевур подпер кулаком подбородок, мечтательно уставившись в никуда, но не сумел удержать равновесие и едва не треснулся головой об стол. – У‑у!..
– Вевур…
Он не слушал меня. Подцепил пальцами мокрый и липкий лист бумаги, попробовал стряхнуть с него винные кляксы. Обмякшее лицо его исказилось отвращением. Скомкав лист, он поднял с пола другой и, хмурясь, порвал.
– Драконье дерьмо… – пробормотал он. – Вот, что они нам оставляют… Я продал его и живу теперь предателем. Ничего не могу… А они не прощают, нет… – Художник схватил несколько ближайших листов, сжал их в кулаке и добавил, поднимая тяжелый взгляд. – Ничего не осталось. Ни его, ни ее… Выбираем, выбираем… Кретины!
– Вы видели Джеанну? – не скрывая раздражения, спросил я. – Она была здесь?
– А как же, – равнодушно отозвался Вевур, глядя мимо меня. – Была… Сегодня. Или вчера… Или сегодня и вчера…
– И куда потом делась? Она сказала, куда собирается пойти?
– Забудь о ней, парень… – сказал Вевур, опуская глаза к уцелевшим бутылкам перед собой. – Зачем ты усложняешь себе жизнь? Не трогай это дерьмо и вонять не будет… Чего суетишься? Пусть малышка занимается своими делами…
– Где она?
– Да не помню я, – отмахнулся Вевур. – Чирикала она что‑то!.. Спрашивала…
– О чем?
– Не помню… Про подземелья… Про драконов… Про приятеля твоего…
– Которого?
– И к нему тоже ревнуешь? – ужаснулся притворно Вевур.
– А потом?
– Потом убежала, кажется… Отстань, не помню…
Скопившееся напряжение, наконец, нашло выход во вспышке бешеной ярости.
– Придется вспомнить, – шагнув к нему, произнес я, испытывая непреодолимое желание врезать по этой бестолково моргающей физиономии. – Слушай ты, пьяница, это очень важно. Куда она собиралась?
– Ну чего привязался… – Вевур махнул на меня рукой, словно отгоняя муху. – Дай человеку побыть со своей ностальгией наедине. Убирайся…
– Где она? – рявкнул я, ухватив его за плечо, и как‑то мгновенно забывая, что художник старше меня, массивнее и, если судить по нашей прошлой встрече, сильнее. Я видел перед собой только раскисшего недоумка, из‑за которого я не могу получить может быть очень серьезную информацию. Однако, я сильно ошибся.
Мятая, жалкая личина пьянчуги сползла с Вевура в мгновение ока, как змеиная шкура, когда он одним проворным движением вскочил на ноги и в свою очередь сцапал меня за ворот.
– А вот так не надо… – мягко сказал он, прищурив на меня трезвые и злые глаза. – Не смей грубить, парень. Это нехорошо…
Я разбил его захват и повторил:
– Где Джеанна?
– Что это на тебя нашло? Ревнуешь подружку?
– Слушай, ты!..
– Ти‑хо! – прорычал Вевур, нависая надо мной и дыша перегаром, но уже ничем не напоминая недавнего жалкого пьянчугу. – Уймись, пока не наделал глупостей… Чего это ты взбесился? Жгучки объелся? Не знаю я, где твоя подружка. В Город она вернулась. Еще вечером. Там и ищи.
– Нет ее там… – угрюмо отозвался я, отталкивая его подальше. – И домой она не вернулась…
– Ну и что? – откровенно удивился Вевур. – Бывает. Задержалась где‑нибудь. Зачем весь этот цирк?
Честно говоря, я сам не совсем понимал, что именно на меня нашло. Словно затмение накатило. Даже виски заломило от нахлынувшего напряжения. Вевур между тем вернулся к столу, налил себе очередной стакан, покачал его, наблюдая за плеском маслянистой жидкости, и поставил обратно, проговорив негромко:
– Я вчера здорово разозлил твою подружку. Она хорошая девочка, старалась сдержаться до конца. Другая бы сбежала гораздо раньше…
– Зачем? – устало спросил я.
– Чтобы не приручить ненароком. Малышка чуть было не решила, что влюбилась в меня… Мне пришлось долго убеждать ее, что любить старого, грязного, грубого пьяницу совсем не то же самое, что… – Он неопределенно махнул рукой. – К моему величайшему удивлению, ее это не убедило. Пришлось принять крайние меры… Не зыркай на меня так, парень. Ничего похабного… Но она, наконец, обиделась. Унеслась вихрем в Город…
– На драконе?
– На лошади. Она была очень расстроена… Проклятье, теперь я чувствую себя виноватым. Но с ней был дракон, что могло произойти?
– Вы говорили, что знаете несколько входов в городские катакомбы, – произнес я медленно. – Вам известен лаз на обрыве?
– Что это ты затеваешь? – Вевур, снова прищурившись, уставился на меня. – Это плохое место. Тем более для Птенца.
– Хочу убедиться кое в чем.
– Да ты верно спятил, парень, – проговорил ошеломленно Вевур. – Никто не посмеет напасть на Птенца и… – Взгляд его остановился на моей разбитой скуле, он осекся, помолчал и мотнул головой: – Нечего тебе там делать. Брось.
Я кивнул, повернулся и направился к выходу. В конце концов, в Городе наверняка многие способны указать столь знаменитое место. Найду без его помощи.
Колючка на ступеньках отсутствовал. Смелый зверек, вздыбив шерсть вперемешку с иглами, крался по широкой дуге вокруг равнодушного дракона, который не удостаивал псевдобарсука даже взглядом. Колючку это, впрочем, ничуть не смущало. Храбрец готов был в случае необходимости решительно вцепиться коготками в этого исполина, защищая вход в родное жилище и своего хозяина. Как дракон. Только мотивы у них были наверняка различными.
Странно, а говорят, что звери не чуют драконов вовсе…
– Куда тебя понесло, парень?! – догнал меня на пороге раздраженный голос. – Не будь кретином, ничего с ней не случилось… Пропади пропадом тот день, когда мы с Колючкой увидели тебя… – что‑то загремело внутри жилища, разбиваясь. – За каким ты… Вот это да!!.. – Появившийся на пороге Вевур застыл, уцепившись за косяк.
Дракон медленно повернул голову. Мерцающие глаза сощурились недобро.
– Ничего себе… – бормотал Вевур. – Давненько я не видал их так близко… Живешь себе спокойно и забываешь, какие они громадины… Неужто и мой был таким же?.. – Он отклеился от косяка и двинулся вслед за взъерошенным Колючкой.
Дракон отвернулся с презрительной демонстративностью.
– Ты на нем прилетел? Силен… Как это тебе удалось?.. – и вздохнул с досадой, заметив, что я собираюсь распрощаться. – Да погоди же… Покажу я, где это, если уж так тебе неймется. Точно ведь голову проломишь по невежеству, а меня потом совесть загложет… Вот ведь связался… – Он исчез ненадолго в доме и вернулся с большой, потрепанной сумкой на лямках, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать рюкзаком.
– Вниз не полезешь? – с надеждой осведомился он. – Не дурак вроде с виду…
– Там посмотрим, – отозвался я, с трудом сдерживая улыбку.
– А он… э‑э, возьмет меня? – с опаской спросил Вевур, выглядывая из‑под драконьего крыла. – Или прикажешь бежать следом?
Дракон брезгливо фыркнул.

Всю дорогу Вевур молчал, подставив лицо влажному, холодному ветру, и жадно глотал его, как воду. Лишь перед Городом он махнул рукой, указывая направление, хотя я и сам догадывался, куда следует лететь. По‑настоящему обрывистым берег становился на единственном участке, где речной приток размыл целый холм, пробив себе дорогу. Но протяженность этого отрезка была достаточно велика.
Город добрался сюда, захлестнув часть уцелевшего холма одноэтажными постройками, населенными городской беднотой, но даже самые отчаянные не селились на обломанном берегу, потому что каждую весну он все больше и больше оползал. Впрочем, кое‑где здесь торчали выстроенные в давние, более благополучные времена дома, позднее благоразумно оставленные их обитателями. Оползень уже добрался до некоторых из них, обрушив руины в воду внизу, но некоторые, покосившиеся и чудом сохранявшие форму, еще держались.
– Вон туда! – велел Вевур, прищуриваясь и прикрывая глаза ладонью. – Видишь, торчат камни?
Камни торчали на крутом склоне везде. Берег рушился, обнажая сохранившиеся с прежних дней подземные коммуникации. Городская служба замуровывала их, но дожди и коррозия превращали ее труды в бессмысленные усилия. Однако та же сырость и время сами ограничивали доступ любопытным, которых не пугала дурная репутация катакомб. Берег вздымался отвесно, не позволяя добраться до большинства возможных лазов, да и сами туннели осыпались, наглухо перекрывая проход.
Всем давно известно, что наш Город самый старый из существующих и единственный, обладающий такой разветвленной системой подземных коммуникации, из которых и десятая часть не приходится на канализацию и прочие необходимые службы. Все эти бесчисленные, полуразрушенные туннели были выстроены в незапамятные времена нашими предками неизвестно с какими целями. Историки поговаривали, что в давние времена немногочисленные людские колонии вроде бы были вынуждены уйти под землю, ибо по каким‑то причинам не могли оставаться на поверхности. Никто только не знает, что это были за причины. После того, как люди вернулись наверх, у них никогда не возникало ни малейшего повода спуститься в катакомбы снова. Но лабиринт остался – брошенный, странный, так до конца и неисследованный, ревниво стерегущий свои секреты.
Дракон снизился, предоставляя возможность оглядеться. Ближайшие населенные дома остались довольно далеко, так что за нашими маневрами пустыми провалами окон наблюдали лишь покинутые руины построек, стайки каких‑то мелких птах и трое ребятишек на привязанном к нижнему берегу плотике. Ребята как по команде побросали свои удочки и, задрав головы глазели вверх, обмениваясь комментариями. Кроме них людей вокруг не было. Если городская стража и поставила здесь свой пост, то лично я никого не заметил.
– Садись подальше от края, а то сверзимся еще… – попросил Вевур. – Нам все равно вниз придется лезть на своих двоих. Иначе там не подберешься…
Недовольный дракон стряхнул пассажиров и снова растворился в небе, превратившись в ничем не примечательную точку. Вевур проводил его задумчивым взглядом, потом покосился на меня:
– Все еще не угомонился?
– Теперь, когда стало так интересно? – Я с любопытством осматривался, припоминая места. В детстве я кажется приходил куда‑то сюда с местными ребятами, когда ухитрялся сбежать из‑под бдительного контроля воспитателей Гнезда. Далеко мы, конечно, забраться не смогли, но страху друг на друга нагнали порядочно. Вот только не помню, чтобы в те времена здесь находили трупы…
Знакомую тропинку, по которой мы тогда сползали вниз, похоже, безнадежно размыло весенними и осенними потоками. Я подошел к краю обрыва. Пасмурное небо отражалось в ленивых волнах, еще мутных после ночного дождя. Противоположный берег, более низкий, но и более отвесный стоял напротив стеной. От разрушения его удерживали корни многочисленных деревьев. Как ни странно, но там отверстий сохранилось значительно меньше.
– Ты идешь за мной или попробуешь спрыгнуть прямо там? – с заметным раздражением осведомился Вевур. Я повернулся, неловко поставил ногу, поскользнулся и второй раз за это утро почувствовал, что у меня есть сердце, поскольку оно подскочило к самому горлу. Раскисшая земля поползла под подошвой ботинка, край берега отломился пластом и полетел вниз. Я судорожно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, качнулся в сторону и успел отскочить еще до того, как площадка, на которой я только что стоял, ухнула в воду. Снизу донесся глухой всплеск.
Вевур хмыкнул, поудобнее перевесил свой рюкзак на плече и неспешно двинулся вдоль берега. Я пошел следом.
Судя по обилию хорошо утоптанных и не расплывшихся даже от дождя тропок, здешний берег был не так уж необитаем, как хотел показаться. Часть тропинок вела прямиком к его краю и, заглянув вниз, я обнаружил, что они не заканчиваются, а начинают петлять по почти вертикальной стене, по каким‑то едва различимым выступам и терраскам и ведут, судя по всему, к некоторым из каменных входов. Пользоваться ими было, конечно, рискованно, но особые альпинистские навыки не требовались. А местами, там, где берег был почти отлогим, некие сибариты даже прорубили ступеньки и установили импровизированные перила.
Вевур сбавил шаг, поджидая меня, и махнул рукой куда‑то вниз:
– Вон оттуда семейка пещерников однажды выволокла мне целый здоровенный сундучище, набитый вещами и книгами. До сих пор не представляю, как им удалось вытянуть этого монстра наружу и затащить наверх…
– Было что‑нибудь интересное?
– Увы, узнать не удалось. Едва мы его вскрыли и бросили первый взгляд, все, что в нем содержалось полыхнуло зеленым огнем и обратилось в пепел. Вдобавок мы успели надышаться дымом и потратили почти целый год, излечивая подхваченную лихорадку… Нам еще повезло. Бывало пещерники, которые зарабатывают себе на жизнь поиском уцелевших сокровищ под землей, вытягивали такую заразу, что травились целыми кланами. Впрочем, если бы не дурная слава этих мест, жертв было бы значительно больше… Видишь эти дорожки? Не все горожане верят в призраков.
– Находили что‑то?
– Не в этом месте. Большинство здешних ходов замуровано или человеческими руками или обвалами. Несколько шагов – и глухая стена. К другим без снаряжения не подберешься… Да и пещерники не любят конкурентов.
Чем дальше мы отдалялись от населенных окраин, тем больше вокруг становилось брошенных домов, от которых в лучшем случае уцелели только фундаменты, и тем меньше обнаруживалось утоптанных тропинок, хотя здесь берег становился почти пологим и подобраться к каменных входам можно было с большим комфортом.
– Пришли… – негромко сообщил Вевур, останавливаясь.
Дороги здесь не было. Склон холма размыло естественными и довольно удобными террасами, но, похоже, никто из людей особенно не пользовался этими удобствами. Кое‑где земля была взрыта совсем недавно, скорее всего ретивыми стражниками. И только.
Я не сразу заметил отверстие в земле, похожее на узкий, заплывший разрез, достаточно раскрытый, чтобы в него мог без труда втиснуться взрослый человек, но при этом странно незаметный для случайного взгляда.
– А вот сюда любопытствующие, как правило, не ходят, – произнес Вевур, озираясь.
– И правильно делают, – пробормотал я. – Спасибо, Вевур. Дальше, думаю, я справлюсь сам…
– Неужто ты временами все же думаешь? – поразился Вевур. – Тогда для тебя не все потеряно… Но прощаешься со мной рановато. Соваться в одиночку в этот лаз даже днем неразумно. Призраки – призраками, но здешним ходом пользуются вполне материальные ребята, которые страсть как не любят посторонних… Правда, в последние дни их дорожка засвечена, но… – Он состроил гримасу. – А во‑вторых, ты притащил меня сюда верхом на своем летучем приятеле и теперь собираешься предложить мне вернуться домой пешком?
Я пожал плечами и направился к спуску,
– Эй, торопыга! – позвал Вевур. – Вот, возьми… Что за экскурсия без приличного освещения? – Он протянул мне фонарь, добытый из сумки, и вытащил себе такой же. – Пользоваться умеешь?
– Да, спасибо…
Вынужден признать, природные ступеньки, ведущие к лазу, только выглядели удобными. На самом деле пришлось быть осторожным, неотрывно глядеть, куда ставишь ногу и не бояться испачкать одежду, скользя впритирку к бугристым стенам. Экзотики добавлял шум воды внизу, несильный, но назойливый. Именно в этом месте смирный поток становился слегка буйным, разбиваясь о сваи давно обрушившегося моста. Зато перед самим входом имелась утрамбованная площадка шириной в шаг, позволяющая перевести дыхание.
– Голову пригни, – посоветовал Вевур. – Там сразу идет небольшой козырек… Я послушно наклонился.
Снаружи было пасмурно и сумрачно, но здесь царила почти осязаемая, мокрая темнота, пахнущая стылым камнем, землей и, отдаленно, канализацией. Зыбкий свет пролома вымывал из ее владений немного – обещанный выступ вверху, груды осыпавшейся керамической и каменной плитки, неясного происхождения мусор. Дальше все тонуло в абсолютном мраке. Даже наскоро разожженный фонарь почти не давал возможности оглядеться. Свет его словно тонул в жирной, липкой тьме.
– Ну, убедился? – голос Вевур а звучал тоже приглушенно. – Нет здесь никого…
Я повел фонарем вокруг, оглядываясь. И вопреки своим ожиданиям обнаружил, что мы находимся вовсе не в туннеле, а скорее в довольно большом помещении с высоким потолком, из которого в разные стороны разбегались шесть прямоугольных проходов, один из которых наполовину завален битым кирпичом. Груды того же кирпича высились здесь повсюду, вперемешку с мусором, каменной крошкой и землей. Пол когда‑то был выложен плиткой, которую кто‑то не поленился отколупать и разбросать вокруг. Прямо у меня под ногами валялась пуговица с форменного мундира городского стража и потухший самодельный факел.
Вевур повел носом, принюхиваясь, и нахмурился.
– Дымом пахнет…
– Ушли они, – донесся сиплый, низкий голос. – Еще солнце не встало, как ушли…
Одна из груд зашевелилась, превращаясь в пещерника, жмурившего на наши фонари отливающие красным глаза. Каменная крошка с шорохом посыпалась с него.
– Да уберите же светилки! – проворчал пещерник, прикрываясь волосатой лапой, – Подремать не дают честному труженику…
– Никак тебя снова жена из дома выгнала, Файдифи? – воскликнул весело Вевур.
– Это ты, что ли, малеватель, мне покоя не даешь? – пещерник вгляделся. – Чего приперся то? И этого притащил…
– Еще неизвестно кто кого притащил, – хмыкнул Вевур. – Не одного тебя сегодня лишили покоя…
Я и глазом не успел моргнуть, как косолапый и неуклюжий с виду пещерник оказался прямо между нами и причмокнул, лизнув воздух.
– Дракона чую. Твой что ли? – спросил он, оборачиваясь ко мне.
– Его, его… – ответил Вевур, не позволив мне и рта открыть.
– Ой, нехорошо, – неискренне огорчился пещерник. – Неужто тебе, драконий Друг, неизвестно, что дорога сия заклята от таких, как ты и нужна особая жертва, чтобы…
– Бросай демагогию, Файф, – перебил его Вевур. – Свои байки расскажешь как‑нибудь в следующий раз. Мы по делу. И быстро домой…
– Что за дело? – без особого интереса спросил Файдифи, почесывая загривок.
– Парень решил, что именно здесь следует поискать его подружку… Тоже из Птенцов,
– Ах… – шумно выдохнул пещерник, состроив скорбную мину. – Ах, бедняжка… Совсем нехорошо… Мое сердце оборвалось. И лишь через долгие полминуты выяснилось, что Файдифи имел ввиду прошлый инцидент и пострадавшую девочку‑Птенца. Вевур, который ничего не слышал об этой истории, немедленно перестал весело ухмыляться и потребовал подробностей. Пещерник охотно взялся за пересказ. А я водил фонарем вокруг, осматриваясь.
– … сам‑то я не видел, – приглушив голос, говорил Файдифи, – был далеко отсюда, но Лентяч, – ну, ты знаешь его, из пришлых, – клялся, что обошлись они с бедняжкой по‑страшному, и ладно бы сотворили обычное непотребство, а то… – пещерник осекся, и я даже спиной почувствовал его испытующий взгляд, потом продолжил, перейдя на полушепот: – Короче и описывать то боязно, как бы не накликать… Видно пытались они подготовить ее к… да не сумели, то ли по скудоумию, то ли еще по какой причине.
– Думаешь, они хотели… – Вевур тоже не договорил.
– И еще Лентяч врал, что вроде как почуял он странное, когда подобрался поближе. Он трус известный и драконов на дух не переносит, но там, говорит, вроде и не было дракона… То есть он был, но как бы его и не было…
– Что за ерунда?
– Вот и я твержу, бестолковщина какая‑то. Но Лентяч уперся, и ни в какую. Говорит, был дракон, он чуял его, но не видел. Растворился монстр, как облако. Бесплотным стал. У девчонки был дракон, да поделать он ничего не мог… Они словно бы превратили его во что‑то другое, бесполезное… Может и верно брешут люди, что в подземельях драконы теряют свою силу?
«Чушь!» – беззвучная реплика колыхнула воздух, заставив огни фонарей бешено заплясать. Пещерник дернулся и принялся озираться, а Вевур флегматично подкрутил фитиль, успокаивая трепещущее пламя.
– А с того дня больше никто не заходил?
– Заходили, а как же, – ответил пещерник. – Тут почитай каждый день толпа вваливается после того как… Но из драконьих никого. Чего им здесь делать?.. У нас здесь не вход, а выход. Может и есть кто там, – он махнул волосатой дланью в провалы проходов, – но сюда не выползали…
– Слышишь, парень? Нет там твоей подружки. Пойдем домой, а?
Я приблизился к одному из проходов, пытаясь разглядеть что‑нибудь. Обнаружить там Джеанну я, естественно, уже не рассчитывал, но разбуженное любопытство неодолимо тянуло увидеть как можно больше.
– Ты, конечно, можешь войти туда, – безмятежно произнес пещерник, – на сразу за порогом открытая шахта глубиной эдак в… – он потянул, подыскивая достойное сравнение, потом закончил с чувством: – Короче, расшибешься в мелкие брызги!
Я и сам уже ощутил, как проход дохнул холодом и пустотой. Зато соседний показался вполне безопасным, и я шагнул внутрь, обегая стены светом фонаря.
– Ну, видно быстро мне отсюда не уйти… – обреченно констатировал Вевур и крикнул вслед: – Не лезь далеко, обязательно смотри под ноги и не сворачивай куда попало!.. Еще не хватало разыскивать его потом… – пробурчал он потише.
– Пусть тешится, – отозвался пещерник. – А о тебе давненько что‑то не слыхать новостей. Болтали, вроде ты на север собирался?..
Несмотря на фонарь темнота подступала со всех сторон – плотная, вязкая, насыщенная влагой. Остро пахло пылью и плесенью. Ноги все время ступали по лужам. Однако по всем статьям этот коридор не имел к канализации никакого отношения. И располагался слишком высоко, и стены выложены затейливой, хотя и почти рассыпавшейся мозаикой, изображавшей, если не ошибаюсь, разнообразных зверей. Проход оказался совсем коротким и через несколько шагов вывел в обширное помещение, пожалуй, даже больше предыдущего. Оно, естественно, было пустым, но вдоль стен парадным строем выстроились совсем целые колонны. Впрочем, поверхность их покрывали вполне современные надписи и рисунки, а пространство между ними заполняли камни и мусор. Зато там, где мусора не было, обнаружились закругленные узкие арки, снова любезно приглашающие в темноту. Посветив в одну из них, я убедился, что недолгий коридор за ней заканчивается очередным разветвлением.
Нет, люди верно говорят – под городом выстроен целый лабиринт и рыскать по нему без соответствующей подготовки и снаряжения может только полный идиот. Однако, думаю, я не заблужусь, если загляну вот сюда…
Арка вывела меня в круглую комнату с нишами, в которых гнездились белесые полупрозрачные пауки. Комната имела три выхода: два, как и все здесь, заполнены до краев густой тьмой; третий, ранее зачем‑то забитый, теперь скалился полуоткрытой металлической дверью, украшенной искореженными отогнутыми металлическими же полосами. Надо полагать, современники постарались. Машинально заглянув в щель, я не увидел ничего, кроме каменных завалов. Железный обломок раскрошился у меня под ногой, как трухлявое дерево. Нет, наверное, это все‑таки были не современники…
Однако, и тишина здесь. Я отошел от беседующих Вевура и пещерника совсем недалеко, а их голоса уже стихли, поглощенные мертвенной тишиной. Стоило замереть на мгновение, как она наползала со всех сторон, оглушая, сдавливая виски, накаливалась затхлой тяжестью. Звуки гасли в ней, как в тумане. Но малейшее движение разгоняло ее, как морок. Стук упавшего камешка, топоток паука, мое собственное дыхание усиливались стократно…
– Эй! – донесшийся будто из ниоткуда, окрик выдернул меня из задумчивости. – Ты слышишь нас?
– Слышу! – отозвался я не без раздражения. Что они, в самом деле!
Приглушенное эхо заметалось, отталкиваясь от стен, нырнуло в провалы проходов, взлетело под потолок и словно разбудило нечто дремавшее в глубинах коридоров. Ватная тишина схлынула, сменившись абсолютной звукопроницаемостью. Я различил, как смеются Вевур и пещерник, приближаясь ко мне, как журчит где‑то далеко вода, как беспокойно пищит убегающая крыса. Я слышал даже стук ее когтей! И я услышал…
– Куда это тебя занесло? – совсем рядом проговорил Вевур, и луч его фонаря заметался по стенам. – А!.. Помню, помню. Здесь кажется одно время…
– Тише! – свирепо взвыл я. – Слушайте!..
Вевур и пещерник послушно замерли, насторожившись. Лица их, полуосвещенные фонарями, стали строгими и выжидающими.
Откуда‑то издалека, словно из другой вселенной доносился смутный шум, вскрики и, кажется, отчаянное и безнадежное: «Помогите!..»
– Слышите? – спросил я, и почувствовал, как они оба помотали головами.
– А что? – спросил негромко Вевур.
– Мне показалось, что кто‑то зовет на помощь… Женщина. – Тебе померещилось, – сказал художник. – Ты слишком беспокоишься за…
Я махнул на него рукой. Теперь я отчетливо разбирал шум, принесенные сквозняком одного из проходов. Крики смолкли, но неясное шевеление осталось. Там что‑то определенно происходило. Совсем недалеко…
– Ты звукам здесь не верь… – посоветовал пещерник, шурша и почесываясь. – Обманные они…
Шум стал отдаляться. Я инстинктивно потянулся за ним, стараясь не упустить, и в какой‑то момент осознал, что уже нырнул в черный провал арки и опрометью несусь по тесному проходу.
«Вот шальной!» – летел вслед голос Вевура. – «Куда ты, идиот!.. Вернись!..» И он, и пещерник бежали следом. Вевур яростно сыпал бранью такой насыщенности, что воздух вокруг него, наверняка, превращался в студень. Пещерник кряхтел одобрительно. Но я не мог остановиться. Звуки перестали отдаляться, но и не приближались, Временами мне казалось, что они совсем рядом, нас разделяет только стена, и тогда я отчетливо слышал сдавленный женский голос и глухие толчки ударов. Луч фонаря суматошно мелькал перед глазами, выхватывая из темноты углы, проемы и каменные лестницы в две‑три ступеньки. При этом я успевал запоминать последовательность своих поворотов, что для человека, привыкшего направлять дракона во мраке за Рубежом было не так уж сложно. Вевур и пещерник поотстали, хотя я все еще различал их сбившееся дыхание и неравномерный топот.
Проклятье! Кажется, я упустил то, что было совсем рядом…
Я остановился, прислушиваясь. Несколько мгновений доносились только отдаленные встревоженные и раздраженные возгласы Вевура и невнятное бурчание пещерника. Похоже, они тоже потеряли меня. Но их присутствие я воспринимал краем сознания, слушая притихший лабиринт. Что‑то приближалось – легко, почти невесомо касаясь каменного пола. Слева. Повинуясь внезапному импульсу, я прикрыл фонарь и шагнул к темному проему соседнего ответвления. Невидимка бежал оттуда. Я чуял даже его быстрое дыхание…
Она вынырнула из‑за поворота внезапно и беззвучно, заставив меня отшатнуться в первый момент от неожиданности, хотя я знал о ее приближении. Качнувшийся фонарь выбросил сноп яростного света, залив бледное, поцарапанное лицо, измененное почти до неузнаваемости ужасом, растрепанные светлые волосы, разорванную и перепачканную одежду. Тонкая кисть взлетела к губам, сдерживая вопль, а глаза, полные панического, безумного страха расширились.
Это была она. Незнакомка, которую я безуспешно пытался найти. Но она меня точно не узнала.
Лицо девушки исказили боль и отчаяние. Как зверек, полуослепший от факелов затонщиков, она сдавленно вскрикнула, шарахнулась и метнулась в сторону, в мгновение ока исчезнув во мраке.
–Постой!.. – Я рванул следом. – Я не причиню тебе вреда!.. Погоди!..
Она даже не оглянулась, уносясь прочь.
Поворот, еще поворот… Канава, полная затхлой воды… Развилка… Фонарь только мешает рассмотреть зыбкий силуэт впереди, мельтешащий, как блеклая тень…
Стоп!.. Я больше не вижу ее… И не слышу.
Я привалился к стене, пытаясь отдышаться. Темнота и безмолвие словно ждали этого момента, чтобы подкрасться, спеленать мягкими путами. Незнакомка исчезла, отгороженная плотным занавесом расстояния и мрака. Давным‑давно осталась позади перекличка Вевура и пещерника. Я вдруг осознал, что остался в абсолютном одиночестве в этом царстве тьмы и сырости. И напрасно пытаюсь хоть что‑нибудь расслышать…
Надо возвращаться.
Развилка… Канава… Поворот, поворот… Так… Клянусь, я никогда прежде не видел этой комнаты. Конечно, бежал быстро, но… Попробуем еще раз.
И я попробовал.
«Поздравляю, ты заблудился», – иронически констатировал дракон.
– Ничего я не… – начал было я, но не договорил. Дракон прав. Где‑то я неправильно повернул. Самое неприятное, что я полностью потерял всякое представление о направлении. Проклятый подземный лабиринт скрадывал любые ориентиры. Мне показалось, что он искажал даже магнитные поля.
«Что будешь делать?» – осведомился дракон. Я неопределенно пожал плечами.
– А ты не мог бы меня как‑нибудь скорректировать?
«Как ты себе это представляешь?» – полюбопытствовал дракон. – «Я не знаю даже, где ты находишься в данный момент…»
– Спустись и посмотри, – проворчал я с досадой. Досадовал я не на дракона, а на самого себя. Заблудиться в трех поворотах! Позор… Вот неловко то будет, когда кто‑нибудь найдет. Надо попытаться выбраться самостоятельно.
«А не разумнее ли будет не усугублять и без того серьезное положение?» – спросил дракон.
Я промолчал, раздумывая. Ситуация была тревожной, но пока не критической. Можно было еще разок попробовать вернуться по своим следам и поискать первоначальный маршрут. Погоня за незнакомкой захватила меня, но не настолько, чтобы я совсем потерял голову, и восстановить проделанный путь было, наверное, возможно. Искать другой выход, пожалуй, рискованно. А сидеть и ждать помощь – глупо (Не глупо, – вмешался ехидный внутренний голос. – Давай уж начистоту. Стыдно, не так ли?). Нельзя и рассчитывать на дракона. Он ничем мне не поможет. Максимум того, что он сумеет сделать, это переместиться прямо ко мне в лабиринт и умереть со мной за компанию, если положение станет угрожающим. Дракон всегда знает, где я нахожусь, потому что способен ориентироваться в пространстве моими глазами, но сейчас это ему никак не посодействует. Следовательно, рассчитывать я могу только на себя и свое везение.
Прежде мне доводилось спускаться в лабиринт всего лишь раза два, если не считать той неудачной попытки, когда я, вместе с четырьмя местными сорванцами полез в одну из дыр на обрыве. Вся наша пятерка, взбудораженная байками и страшными сказками, обратилась в позорное бегство при виде некоего страшного субъекта, с утробным ревом двинувшегося навстречу из боковой ниши. Лишь потом, отдышавшись в безопасном отдалении, мы вынуждены были признать, что страшилище слишком уж походило на обычного, нечесаного бродягу, от которого вдобавок за версту разило перегаром. Еще два раза я спускался под землю вместе с официальным проводником‑экскурсоводом, в другой, более обжитой и приспособленной под нужды любопытных части лабиринта. Городская служба позаботилась расчистить часть наиболее безопасных проходов, дабы удовлетворить законный интерес населения в максимально комфортных условиях. Однако, несмотря на принятые меры, было естественно, чтобы местные мальчишки, да и не только они, несмотря на зловещие слухи и реальную опасность беспрестанно лазили в катакомбы, подвергая опасности себя и стражей порядка, вынужденных их разыскивать. Они и в самом деле лазили, но значительно реже, чем следовало ожидать. Никакой авантюризм, никакая смелость не могли заглушить гнетущее ощущение, охватывающее человека в подземельях. Странное, непреодолимое, неприятное чувство, выгоняющее праздно любопытствующих обратно на поверхность в считанные минуты. Чем ниже и дальше забирался человек, тем явственнее он утрачивал связь с реальностью. Поговаривали, что здесь теряют чутье собаки и отказывает компас. Случалось, разум некоторых не выдерживал давления. Я сам ощущал нечто подобное во время коротких, ознакомительных экскурсий, но то ощущение не шло ни в какое сравнение с сегодняшним.
Внезапно я понял, что полностью лишился, казалось бы, врожденной способности ориентироваться. Я был уверен, что иду правильно, что передо мной должен быть проход, но фонарь равнодушно освещал лишь глухую каменную стену или еще того хуже – безнадежный завал, которого тут не было и в помине… Было в происходящем что‑то изрядно нервирующее. Пожалуй, еще немного и я буду вести себя как не слишком умная крыса в чересчур запутанном лабиринте.
Кстати, крыс здесь почти не было. Единственный раз я заметил пробегающую мимо тварь и принял ее за собаку, такой огромной она показалась. Разглядеть я ее сумел лишь когда крыса стала протискиваться в узкую для ее габаритов щель в стене. Мысль о том, что крысам надо бы выбираться на поверхность, чтобы добыть еды была тут же отброшена. Катакомбы отнюдь не пустовали. Здесь водилось множество мелких существ, вроде многоножек, пауков и прочей нечисти. А у одной из канав со стоячей, затхлой водой я заметил даже белесую лягушку… Если, конечно, это была лягушка. У лягушек не бывает таких длинных хвостов…
Временами мне казалось, что я близок к выходу, что иду прямо к нему, но вскоре убеждался, что снова ошибся. Неприятное подозрение, что с каждым шагом я все больше и больше углубляюсь в лабиринт постепенно переросло в уверенность. Разум подсказывал, что умнее будет все же остановиться, пока я не забрался слишком далеко, что лучше подождать помощь. Но интуитивно я чувствовал, что помощь ждать бессмысленно. Девять из десяти спасательных экспедиций, направленных городскими властями на поиски пропавших под землей оканчивались безрезультатно. Лабиринт играл с людьми. Случалось, что позже, много лет спустя, кто‑то внезапно обнаруживал исчезнувшего буквально через четыре поворота от входа. Рассказывали, что одного бедолагу, погибшего от истощения, нашли в маленькой комнатке, все стены которой были исцарапаны его ножом, будто человек тщетно пытался продолбить себе выход. Хотя в комнату вел проход, даже не имеющий двери.
Но кое‑кто выбирался. Совсем не в том месте, где спускался. Зачастую на другом конце Города.
Время от времени я процарапывал метки на стенах краем завалявшейся в кармане монетки, прекрасно понимая, что пользу они принесут только пока у меня есть свет. А фонарю осталось гореть не так уж долго. Кроме фонаря у меня имелись лишь нож, штук пять монет разного достоинства, одежда, обувь и ремень. Последние можно было бы съесть в случае крайней необходимости, если бы я обладал спичками, чтобы разжечь огонь и котелком, чтобы набрать воды. Зато от жажды я здесь, пожалуй, не умру, потому что изредка мне встречались мелкие канавки, выныривающие из одной стены и уходящие в другую, полные относительно чистой воды. Впрочем, гораздо чаще мне попадались протоки, полные дурно пахнущей жижи, неопределенного происхождения. Если верить городским службам здешние канализационные системы были давно перекрыты, так что, либо эти заверения – вранье, либо потоки нечистот не имеют к городской канализации никакого отношения, либо я уже покинул обрывистое побережье и иду невесть куда. Я не мог даже определить удаляюсь я от Города или наоборот, углубляюсь в катакомбы, прячущиеся под его мостовой.

… Мигнув напоследок, фонарь погас. Я мысленно пожалел, что не знаю, сколько масла в нем было с самого начала и не могу теперь определить, как много времени минуло с тех пор, как я блуждаю здесь в одиночестве. Усталости особенной я не чувствовал, как и особого воодушевления. Недавний приступ безумного желания снова увидеть голубое небо сгинул бесследно. Это хорошо, потому что, боюсь, узреть голубое небо мне доведется нескоро, если вообще придется. Теперь я убедился наверняка, что нахожусь очень далеко от выхода, потому что наткнулся на человеческий костяк, почти разрушенный временем и сыростью. На костяке сохранились остатки одежды, считавшейся модной, эдак, века четыре назад. На одном из пальцев усопшего болталось золотое кольцо.
Я не стал задерживаться рядом с ним, дожидаясь, пока погаснет фонарь. Не то, чтобы я опасался привидений, но… И успел уйти довольно далеко, прежде, чем остался в полной темноте и устроился на каком‑то каменном выступе, чтобы обдумать создавшееся положение и передохнуть.
Чем дольше я плутал, тем больше у меня создавалось впечатление, никто из моих современников сюда не забирался. Может быть, здесь не было никого уже много веков. Пещерники иногда уходили под землю на несколько недель, изучая подземные тропы, но похоже, даже они не посещали это ответвление лабиринта. Я нашел несколько вещей, которые определенно имели ценность наверху и которые никто не удосужился забрать отсюда, надо полагать потому, что забирать их было некому. Хотя давным‑давно люди здесь обитали. Завернув в случайную комнату, я обнаружил несколько деревянных сундуков, форму которым помогал держать только металл оковки. В сундуках сохранилась лишь труха и бесформенные клочья, но когда‑то они были полны доверху. Рядом с сундуками уцелели остатки тюфяков, служивших, наверняка, постелями, а потолок почернел от копоти. Я попытался найти, каким путем те кто жил здесь входили и выходили наружу (ведь должны же они были подниматься на поверхность?), но так ничего и не отыскал.
Впрочем, большинство помещений, залов и проходов удручающе пустовали. Даже местная живность исчезла. Обстановка и интерьер лабиринтовых внутренностей не отличался разнообразием – голые стены, иногда украшенные остатками мозаики, краски или сбитой резьбы, большие и малые комнаты, залы и зальчики, коморки‑кладовки, штольни, лестницы… Сколько же было здесь лестниц! Почти все они вели вниз, но случалось, что ступеньки убегали вверх, упираясь в потолок, не имевший даже намека на люк, или честно выводили на этаж выше, где было так же пусто, темно и промозгло. Обнаружив первую лестницу вверх, я чрезвычайно удивился, ибо не заметил, что где‑то спускался. Похоже, большинство горизонтальных с виду проходов незаметно шли под уклон. Вряд ли это могло меня порадовать…
Прикрыв глаза, я пытался привыкнуть к темноте, понимая, что занятие это в общем‑то бессмысленное. Слишком плотный мрак царил здесь. Почти осязаемый. Текучий, как густая тушь рисовальщика.
«Надеюсь, ты не собираешься так безвольно сидеть долгое время?» – спросил дракон.
– А что, по‑твоему, мне остается? – вяло спросил я.
«Ищи выход, пока ты в силах. Ты должен выбраться, иначе погибнешь»
– Будто я сам этого не понимаю. Незачем меня подгонять. Это моя жизнь.
«И моя тоже»
– Ах, вот чем объясняется твое трогательное беспокойство, – хмыкнул я. – А мне‑то уж померещилось…
«Не волнуйся. Мерещиться тебе начнет чуть позже… Впрочем, кто тебе сказал, что я тебе уже не мерещусь? По вашим поверьям драконы под землей исчезают…»
Надо же, шутник…
– А почему ты еще со мной? – невольно заинтересовался я.
«Рассказать тебе о глупости человеческих поверий?» – как всегда сварливо осведомился дракон, умолк ненадолго и вдруг продолжил: – «Впрочем, на этот раз люди не соврали. Дракон может расстаться с человеком, если их связь недостаточно прочна и недостаточно… интимна»
– То есть?
«То есть все зависит от отношения друг к другу»
– Ты меня пугаешь, – пробормотал я.
«Если ты доверяешь мне полностью, а я полностью доверяю тебе и наше партнерство равноценно, то разорвать контакт почти невозможно. Ты часть меня, я – часть тебя»
– А бывает иначе?
«Бывает»
Теперь, когда со мной не было огня, когда я оказался в абсолютной тишине и темноте, все дремавшие или работавшие вполсилы чувства резко обострились. Я больше не мог полагаться на зрение. Отныне парадом командовали слух и осязание. Их бравые разведчики, переоценив обстановку, донесли, что ощущают плеск воды, доносящийся справа и легкий, едва заметный сквознячок оттуда же. Встрепенувшись, я открыл глаза и обнаружил, что без особого труда различаю собственные руки. И арка прохода справа отчетливо светлее, чем остальные.
Я подскочил и почти бегом двинулся к зыбкому свету, тщетно пытаясь не радоваться заранее и не обольщаться. Пролетел, почти не заметив, короткий коридорчик и выскочил… В первый момент, я был так ошеломлен размерами представшего моему взгляду зала, что даже не особенно разочаровался отсутствием выхода.
Зал был грандиозен. Вообразить себе нишу такого масштаба под землей мог только безумный архитектор. Запрокинув голову, я так и не сумел различить, где именно завершаются колонны, выстроившиеся двойными рядами вдоль стен. Освещало его обширное скопление плоских тварей, которые я поначалу принял за мхи или лишайники, но заметив, что они медленно переползают с места на место, решил не спешить с выводами. Ползучие светильники соорудили гигантскую, неровную кляксу где‑то в центре потолка, поливающую все вокруг мертвенным, зеленоватым, однако достаточно ярким сиянием. Отдельные особи разместились по стенам, колоннам и даже на полу. Впрочем, судя по многочисленным, умело замаскированным под украшения плафонам, зал раньше освещался другим способом. Кроме этого, я заметил и коряво вбитые в колонны кольца для факелов и масляных светильников. Логично было бы предположить, что каждое новое поколение приходящих сюда людей освещало зал, как умело. И использовался он, надо полагать, для парадных мероприятий,
Кроме большого количества резных колонн зал декорировали немногочисленные статуи, самая большая из которых стояла в центре. Мне понадобилось минуты две, чтобы убедить себя, что это загадочное чудище посреди зала, скорее всего является драконом. Подсказкой послужили отлично сохранившиеся, цветные фрески на стенах, на которых драконы являлись обязательным элементом изображения. Остальные изваяния так и остались для меня загадкой.
Центрального дракона окружало кольцо открытых колодцев, откуда доносилось журчание воды и отчетливо тянуло морозцем. Заглянув в один из них, я невольно отшатнулся, ощутив мгновенный, леденящий и совершенно необъяснимый ужас. Никогда ничего подобного мне прежде испытывать не доводилось.
«Не вздумай приблизиться к колодцу еще раз», – предупредил дракон.
– А что там? – заинтриговано спросил я.
«Ничего такого, о чем тебе следовало бы знать», – немедленно ответил дракон. – «Не задерживайся здесь дольше, чем велит твое обезьянье любопытство…»
Честное слово, очень жаль, что теперь он мой единственный собеседник.
Впрочем, от колодцев я отошел и лишь со стороны обнаружил нечто, незамеченное ранее. Каменный пол, выложенный прекрасно сохранившейся мозаикой, оказывается, изображал стилизованный хоровод сплетенных драконьих тел. Головы мозаичных чудовищ были повернуты к центральному изваянию и провалы колодцев вписывались точно в глазницы драконов, вместо зрачков. Именно это заставило меня уже внимательнее взглянуть на настенные фрески, не заинтересовавшие меня поначалу, ибо казались привычными, пафосно‑героическими картинками. Но рассмотрев их подробнее, я остановился в замешательстве. Фрески и в самом деле изображали драконов, но отнюдь не в качестве спасителей и хранителей. Мерзкие крылатые твари, любовно выписанные неизвестными художниками, безжалостно испепеляли города, крушили какие‑то бастионы, похищали девиц, а храбрые, запакованные в нелепые доспехи рыцари с копьями или трезубцами наперевес мчались им навстречу, сверкающими мечами сносили чудищам головы, спасали селения в целом и девиц в частности. Лично меня особенно заинтриговал сюжет, где над баюкающей колыбель женщиной нависла, скалясь, черная драконья тень. Экая фантазия у художника… Болезненная.
– Похоже, они не очень любили драконов, – произнес я вслух. – Хотя, если судить по этим картинкам, у них имелись на то основания…
«У них была буйная фантазия и полностью отсутствовал здравый смысл», – проворчал дракон беззлобно. – «Те, кто пришел следом за рисоваками, воспользовались их невинностью»
Я разглядывал лица и костюмы на фресках, удивляясь все больше. Если художники рисовали с натуры, то возраст этого зала насчитывает веков девять‑десять. Не так уж давно, но…
– Эти люди ненавидели драконов, так же как… Неужели и в те времена существовал Круг? – продолжал размышлять я вслух и сам себе возразил: – Нет, похоже, это не совсем Круг… Или совсем не Круг.
«Почему ты так решил?» – спросил дракон, и в его голосе мне определенно послышалось любопытство.
– Слишком много драконов здесь, – отозвался я задумчиво. – Создается впечатление, что те кто изобразил их в таком изобилии, хоть и не любили драконов, но чтили их. Боялись и вольно или невольно поклонялись им…
«Поторопись, – произнес внезапно дракон, – ты выбрал для экскурсии не самый подходящий момент»
– Куда мне спешить, – усмехнулся я. – Если уж помирать, то здесь. Лучше, чем в грязном туннеле…
«Здесь достаточно своих мертвецов», – холодно ответил дракон.
Снова окунаться во тьму проходов мне не особенно хотелось, но и задерживаться здесь было неприятно. Ледяная, гулкая пустота огромного зала смутно тревожила. Каменные изваяния не спускали с меня слепых, злобных взоров. Колодцы источали жуть и невнятную опасность. Нехорошее место. Еще не мертвое.
Из зала вело несколько выходов, и я выбрал один, даже не пытаясь руководствоваться здравым смыслом, а просто шагнув наугад. И попал во внешнюю галерею, кольцом огибающую центральный зал, потом еще в одну и еще. Здесь я впервые убедился, что подземелья и в самом деле были обитаемы когда‑то. Тут жили люди не один год, в маленьких коморках за железными и деревянными дверьми, как в тюремных камерах. Большая часть дверей была плотно прикрыта до сих пор. Открытые комнатки наполнял всевозможный, отсыревший или мумифицировавшийся, полурассыпавшийся, а иногда и вполне невредимый с виду хлам, который люди норовили втиснуть в свои жилища во все века. Кроме обычных предметов быта здесь сохранились и всевозможные загадочные изделия, что меня не особенно удивило и не увлекло. Загадочных штуковин и на поверхности хватало. Некоторые из комнат были выжжены. На дверях других не выцветшими красками были намалеваны странные символы. Одна из таких дверей осталась полуоткрытой и, машинально заглянув в нее, я сразу же поспешил уйти. Пол комнаты усыпали человеческие кости – взрослые и детские.
Вдобавок запах здесь стоял чрезвычайно тошнотворный. Не гниения – за прошедшие века здесь сгнило все, что только могло, – но очень похожий. Вскоре я нашел его источник – гигантские, бледные, слегка светящиеся грибы, в высоту достигающие человеческого роста. Они непрерывно колыхались и содрогались, хотя в воздухе не ощущалось ни малейшего движения. Они перегородили проход, и мне пришлось искать другой путь, как только я заметил у подножия грибов сухие, почти распавшиеся трупики светлячков‑ползунов, коих здесь водилось в изобилии. Ползуны избавили меня от необходимости рыскать по туннелям в темноте. Похоже, они инстинктивно предпочитали именно те коридоры, где когда‑то жили люди, видимо, по давней привычке. Скорее всего люди подкармливали и разводили их, чтобы освещать свои жилища.
«Смотри‑ка!» – внезапно сказал дракон, вынудив меня остановиться перед очередной полуоткрытой дверью. Поскольку дракон еще ни разу первым не обращал мое внимание ни на что в этих подземельях, я заинтриговано огляделся. И тут же понял, что заинтересовало его.
В глубине крохотной комнатки, на дальней стене висела картина, написанная маслом. Масло слоилось и сыпалось от сырости, вздувалось неопрятными пузырями, но при желании все еще можно было разглядеть изображенное на полотне: несколько человек, воздев руки, танцевали под солнцем в некоем фантастическом месте, где росли деревья странной формы… Нет, пожалуй, это было не солнце, а какое‑то другое светило, тусклое и бледное, рождавшее меланхолические тени. Но поразило меня не это, а непередаваемое мастерство художника, вынуждавшее зрителя, бросившего на полотно даже случайный взгляд, сдержать шаг, насыщаться картиной, как хорошим вином… Я никогда прежде не видел ничего подобного.
Кроме этой картины на стенах висели еще несколько, увы, безнадежно изуродованных временем и влагой. Полки, размещавшиеся между ними, упали на пол вместе с грязными клочьями, в которые превратились, вероятно, книги. Как развалились и трехъярусные кровати, от которых уцелели лишь стояки и крепления. Под обломками одной из кроватей светлели серые кости. Под центральной картиной стоял крепкий с виду, металлический ящик, вблизи оказавшийся насквозь проржавевшим. Трухлявый замок рассылался от первого же прикосновения. Заглянув внутрь, я обнаружил столку слипшихся тетрадей, штук сорок. Верхние и нижние превратились в бесформенные, заплесневелые комья, но серединные и те, что были завернуты в шуршащий, прозрачный материал сохранились почти удовлетворительно и при желании их можно было даже развернуть, полистать (к пальцам прилипали клочья страниц) и кое‑что прочитать. Похоже, это были остатки архива нескольких поколений, и если слова из верхних бумаг я еще мог с горем пополам сложить в предложения, то страниц нижних тетрадей и, наверное, более древних хронологически, оказались заполнены абсолютной абракадаброй.
«Надеюсь, ты не потащишь все это с собой?» – осведомился дракон.
– Думаю, это заинтересует многих… – ответил я рассеянно.
«Если тебе удастся выбраться наверх!»
– А у тебя есть сомнения?
«Твое поведение заставляет меня сомневаться» – раздраженно ответил он. – «В конце концов, ты можешь вернуться сюда потом, со снаряжением и…»
– Вернуться? Да ты смеешься!
«У тебя нет даже сумки, чтобы сложить все эту дрянь!»
– Найдем…
Сумки я не нашел. Любая вещь здесь рассыпалась и расползалась если не от касания, то от малейшего усилия. Поэтому пришлось запаковать тетради в куски прозрачного материала и перетянуть моим ремнем. Не слишком удобно, но тащить можно.

Подземелье вновь наполнилось жизнью. Теоретически это должно было обрадовать меня, поскольку жизнью обычно кишели области наиболее близкие к поверхности. Однако, рассматривая очередную пугающую с виду тварь – многоногую, многоглазую, растекающуюся время от времени глянцевой лужицей, – я радовался только тому, что она слишком мала и явно не способна причинить особого вреда. После того, как я лишился ножа в кратком, но очень жарком сражения с неким суставчатым, смахивающим на ворсистого краба существом, норовившем отхватить мне голову, я стал вести себя очень осторожно. Впрочем, не спать я все равно не мог и если бы не своевременные предупреждения дракона, который чувствовал опасность инстинктивно и будил меня в нужный момент, я бы давно загнулся здесь.
Сколько прошло времени с тех пор, как я в последний раз видел небо – уже не помню точно. С какого‑то момента реальность стала проваливаться, превращаясь в бред. И дело было не в усталости и обострявшемся чувстве голода. Просто я не успел заметить, как перешагнул границу, отделяющую обычный, хотя и странный лабиринт от подземного царства со своими законами и порядками. Я словно попал в чужой мир, где все было настолько ненормально, что даже не удивляло. Вдобавок испарения белесых трясущихся грибов действовали как сильный дурман, заставляя видеть то, чего не было. Если бы не дракон, я бы скорее всего заснул бы где‑нибудь навсегда или свалился в незамеченную штольню.
Иногда я видел людей, но уже не пытался гоняться за ними, поскольку все равно не мог так же легко ходить сквозь стены, как шныряли они.
Однажды я встретил и настоящих людей, которых, впрочем, людьми бы называть не стоило. Странные и страшные, они пронеслись мимо, как мираж, напали на ворсистого краба и разорвали его в клочья. Краб доблестно защищался и один из охотников погиб. Его товарищи, закончив пожирать краба, слопали заодно и погибшего.
Я не стал дожидаться, пока они завершат трапезу и почуют мое присутствие. Я сбежал оттуда, несколько раз специально стараясь вброд перейти немногочисленные каналы, чтобы уничтожить след. На всякий случай.
Потом живность снова сгинула и пошли мрачные, нежилые коридоры, стены которых украшали загадочные и явно официальные надписи. Здесь я наткнулся на останки человека. Человек, свернувшись калачиком, лежал прямо на полу у стены, и я бы прошел мимо, волоча так и не брошенную связку тетрадей, но металлический блеск значка до боли знакомой формы, заставил меня стряхнуть оцепенение и усталость и подойти поближе. Значок провалился через кости и доставать его я не стал, хотя рассмотрел, что он несколько другой, чем тот, что был на моей, забытой дома, куртке.
– Это Птенец? Никогда не слышал, чтобы кто‑то из наших пропадал в подземелье.
«Нет», – ответил дракон. – «В его время таких, как ты, еще не называли Птенцами. Но дракон у него был»
– И когда же он родился?
«Она. Посмотри внимательнее – это девушка. По возрасту она могла бы стать бабушкой твоему дедушке».
– Любопытно, что же привело ее сюда… – произнес я, не рассчитывая на ответ, но не в силах отвести взгляд от умершей. Наверное, ей было жутко умирать здесь в темноте и одиночестве, в компании тусклых светлячков и дракона. – Ее дракон ничего не смог сделать?
«И я ничего не смогу», – угрюмо ответил дракон.
Это на какое‑то время вернуло мне силы и желание вырваться отсюда во что бы то ни стало. Я помчался вперед, почти не разбирая дороги, и налетел со всего размаху на железную, отлично сохранившуюся решетку, перегородившую проход. Почему‑то именно эта обычная решетка, не поддавшаяся моим усилиям, привела меня в совершенно необъяснимое замешательство и растерянность. Я и раньше шел наугад, изредка попадал в тупики и вынужден был искать обходные пути, но теперь мной завладело ощущение человека, внезапно лишившегося путеводной нити. И наверное, почти целый час я отрешенно пялился, прижав лицо к холодным прутьям, в темноту недоступного прохода, где не было даже ползунов и был не в силах покинуть это место, поискать другую дорогу или вообще плюнуть и выбрать иное направление.
… Есть хочется.
Я поймал себя на том, что с вожделением смотрю на светлячка‑ползуна, прикидывая его вкус. И присматриваюсь к слизнеобразным наростам по краям некоторых пересохших водостоков. Голод еще не стал оглушающим и всепоглощающим, но основная часть моих мыслей теперь была занята едой. И тем, как здорово болят стертые ноги. Фаза галлюцинаций миновала, однако теперь из‑за утомления я почти перестал воспринимать внешний мир. Я просто шел, шел, шел…
Пересекал залы и комнаты, полные непонятных вещей и, кажется, оборудования. Нашел мумифицированную оранжерею, где незнакомого вида растения рассыпались от моего дыхания. Отыскал двери, которые сами открывались при моем приближении. Нашел алтарь, на котором мятой кучкой лежали кости, а вокруг алтаря, скорчившись, валялись сожженные до блеска тела. Нашел…
А может быть, мне все это померещилось.
Потом я обнаружил новый зал, намного меньше того, что давным‑давно поразил меня своими размерами, но зато ошеломивший меня иным способом. Вообще‑то я пересекал очередные грандиозные сооружения, не глядя, но этот ослепил бешеным сверканием, стоило мне только переступить порог. Я уже привык к бледным светлячкам и болезненно взвыл, зажимая глаза ладонями, когда со всех сторон беспощадным потоком хлынул белый, жесткий свет, не похожий теплое мерцание огня. Чуть позже притерпевшись и оглядевшись, я с проснувшимся и ненадолго разметавшим апатию разочарованием выяснил, что ничего, кроме освещения в этом зале необычного не было. В центре высилась грубая каменная, словно наспех вылепленная и сильно стилизованная статуя взлетающего дракон, естественно, не в натуральную величину. Вдоль стен громоздились бесформенные, тоже каменные глыбы, смахивающие на заготовки для будущих изваяний. Некоторым из них будто бы пытались придать форму, но так и бросили, не доделав. Сами стены и центр потолка украшали нарисованные на фоне безобразных зеленых клякс четырехлучевые звезды, тоже символизирующие драконов. Свет неудержимо лился из круглых окошек, помещенных вверху.
Я ушел оттуда со слезящимися глазами, с ощущением звона в ушах, хотя тишину нарушало только мое неуклюжее шарканье подошвами о каменный пол, и настолько подавленный световым шоком, что завалился спать в следующем же помещении, где среди древнего хлама отыскался относительно удобный топчан. А проснувшись, нащупал под ухом некий расползающийся, но вполне опознаваемый предмет, сшитый, как книга, однако исписанный от руки незнакомыми значками. Его я, поколебавшись, тоже присоединил к своей коллекции. Дракон промолчал.
Что было дальше – плохо помню. Куда‑то я шел, точнее плелся. Очень много блуждал кругами, то и дело возвращаясь и светящемуся залу, как к заколдованной поляне. Какое‑то время я еще пытался помечать свой маршрут, но последняя монетка выскользнула из непослушных пальцев, и я не стал ее искать. Потом…
А потом я нашел выход. Щель, мерцающую призрачно‑белым светом, не мертвенным, как светляки, не обжигающим, как странные светильники, хотя поначалу и этот блеклый свет причинил боль моим глазам. Но свет пах землей, травой и чистой водой. Свет обжигал лицо свежестью ветра. И расцарапывая пальцы до крови, я ринулся к нему, втискиваясь в слишком узкий пролом и осознавая с отчаянием, что если я не смогу пролезть, то уже вряд ли найду в себе силы уйти отсюда. Так и умру, рассматривая небо через щель.
Вырвавшись на свободу, я ничего не видел, кроме неба. Передвигал ноги, бессмысленно, как марионетка, а смотрел вверх, неотрывно, через прищуренные веки, через слипшиеся ресницы…

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Снова пахло сыростью. На этот раз не затхло и стыло, а пронзительно и свежо. Стало легче дышать. В прозрачном, очистившемся воздухе замелькали первые белые хлопья, невесомо и бесшумно посыпавшиеся с небес. Рыхлые, большие…
Падали, забеляя развороченную черную землю, пожухлую траву, грязь на камнях. Празднично опушая белым шитьем зыбкие древесные кроны. Колко и холодно касаясь теплой кожи людей.
– Ну вот и все, – произнес следователь, щурясь и поднимая воротник куцего пальто. Выглядел он раздерганным, потрепанным и обессиленным, как марионетка с обвисшими нитями. И смотрел так же – пустым, печальным, слегка обреченным взглядом.
– Все? – вежливо переспросил стажер, отвлекаясь от попыток стряхнуть со своих записей стремительно сыплющиеся снежные хлопья.
– Больше он, скорее всего, не появится. Он и в прошлом году лег на дно с первым снегом. И вернулся, только, когда все стаяло… – пояснил следователь равнодушно. Где‑то в его интонациях едва обозначились нотки сожаления и облегчения, но тусклые и неявные, как отблески потемневшей от времени монеты на илистом дне пруда. А над сожалением и облегчением тухлой водой стояла многодневная, тягучая усталость. Как и у всех здесь. Кто слишком долго и слишком тщетно гонялся за призраками.
– Он может и пересмотреть свои планы, – без особого энтузиазма возразил стажер, размазывая по листу записей чернильную кляксу, оставленную растаявшей снежинкой.
– Да не услышат тебя снизу, – проворчал вполголоса старший из стражников, подошедший доложить о свидетелях. Точнее, об их отсутствии. Как всегда.
Робьяр, смахивая с лица влагу, посмотрел влево, где толпились подчиненные мрачного стража, окружив знакомый продолговатый сверток. Их тоже засыпало потихоньку снегом. Белое покрывало затягивало страшную картину, как бинт накрывал рану.
Нет, скорее всего, это и впрямь последняя жертва в этом сезоне. Во‑первых, подобные монстры редко изменяют своим привычкам, а во‑вторых, о промежуточном финале говорила и сама жертва… Кричала всем своим видом, каждой особенностью беспощадного разреза на теле, каждой тщательной деталью антуража, которым Он не поленился окружить ее…
Робьяр мучительно кривился, пытаясь выбросить из памяти увиденное.
– Идем, – велел Робьяр, и двинулся прочь от суеты, увлекая за собой разочарованного стажера. Стоило завернуть за угол, удаляясь от места скорбной находки, и декорации разом сменились. Некоторое время они шли молча, наблюдая за мирной суетой городских улиц, оживившихся по случаю первого снега. Неторопливо дефилировали взрослые, слегка рассеянные и на редкость улыбчивые. Бегали звонкоголосые и беспечные дети, пытаясь наскрести снега с тротуара на снежки. За ними оставались отчетливые, протаянные черные следы, будто нарисованные тушью на бумаге.
Темный, настороженный город внезапно засветился, примеривая снежный искристый наряд.
– Вы теперь уедете? – наконец решился спросить стажер, когда Робьяр задержался на мосту, перекинутом через приток реки.
Робьяр помолчал, наблюдая, как белые хлопья беззвучно и бесследно растворяются в черной непроницаемой, тяжелой и гладкой, как траурный шелк воде.
– Да, уеду, – ответил он, наконец, прислушиваясь к своим ощущениям и пробуя на вкус произнесенное. А не вернулся ли омерзительный затхлый привкус, что преследовал его все последнее время. Привкус безнадежности и поражения?
– Уеду, – повторил Робьяр твердо, искоса глянув на помрачневшую, но понимающую физиономию стажера. – Надо заглянуть кое‑куда и получить кое‑какие сведения. Вернусь через пару недель…
– Но… Вас же в столице… – стажер встрепенулся и таращился на патрона с изумлением и едва зарождав шейся надеждой.
– Охота еще не закончена.
– Вы станете охотиться на дракона?
– Я стану искать человека, – возразил Робьяр спокойно и привычно.
Очень может быть, что поймать дракона ему не по зубам. Очень может быть, что дракон, или кем бы ни была эта тварь, отлично это понимает. Что ж, тогда придется действовать по‑человечески и искать человека. Долго, нудно, кропотливо… Но тщательно. Просеивая тонны руды, чтобы добыть нужный металл, раз уж нет волшебного дара обнаруживать клады.
Обратная сторона дракона – человек. А человек – человека в мире, населенном людьми всегда найдет.

Опять сказка про дракона

Жил был на свете воин Асгар – храбрый, сильный, доблестный. Провел он в своей жизни немало боев, из которых выходил победителем. Убил он в своей жизни немало людей, которые звались врагами. Разрушил он в своей жизни немало городов и судеб.
Настало время вернуться ему домой, в родной город.
Шел он домой и думал, что не пристало ему возвращаться в родной город отягощенным такими злодеяниями, как убийство, грабеж и насилие. Хоть и сражался он праведно, но случались ошибки на войне, да и убийство – есть убийство в любом случае, и немало матерей, жен и детей посылало проклятья в его адрес за гибель своих близких. И волочились эти проклятья за ним смердящим шлейфом. Висли его грехи на нем, как тяжкие камни.
Не хотелось Асгару нести эту смертную отраву домой. Но, на счастье, встретилась ему на дороге колдунья, которая посоветовала воину перед тем, как войти в родной город, подняться на соседний холм, войти в пещеру, да там и оставить свои грехи, долги и муки совести, дабы не отравляли они ни ему, ни его близким радость победы.
Так Асгар и сделал. Стряхнул тяжкий груз, завалил камнем и вернулся в родной дом.
Город чествовал победителя много дней и ночей. Люди радовались его возвращению, ликовали, гордились тем, что он родом из их краев, ибо слава воина Асгара и впрямь была велика, а доблесть его достойна такой славы.
Стал Асгар в родном городе почетным гражданином, честью считали люди знакомство с ним, примером ставили его детям. Не было в городе никого, кто не знал бы славного имени.
Шли годы. Привык Асгар к почету и уважению. Да и впрямь, по его мнению, достоин он был того, чтобы горожане любили его от всей души. Все же кровь проливал за их покой…
Да только свалилась на город беда. Невесть откуда взялся дракон. Страшный, беспощадный, смертоносный. Стал налетать он на город, крушить дома, губить людей. Все больше и больше горестей приносило чудовище людям.
И обратились горожане за помощью к Асгару.
Что ж, в храбрости Асгару никто не смел отказать. Вышел он на бой, перехватив чудовище за стенами города. Да только дракон оказался так велик, что не справился Асгар в этом бою. Еле живой вернулся домой.
Никто из горожан не стал упрекать героя. Раз даже Асгар не справился, значит, мощь дракона невообразима и нет от него спасения. Принялись люди рыдать и стенать, понимая, что придется им бросать родные края и бежать куда глаза глядят, ибо жить рядом с таким страшилищем никто не хотел.
Только один молодой человек решился выследить, где находится логово дракона. Вдруг чудище можно будет застать врасплох? – думал храбрец. И пошел он по драконьим следам, добрался до пещеры на холме, нашел логово и вернулся с этими сведениями в Асгару. Спросить совета, как поступить дальше. Храбрый юноша удивился, увидев, как побелел Асгар, услышав принесенную весть. А потом потемнел чернее тучи.
Понял Асгар, откуда взялось чудовище. Он сам породил его, свалив в пещере все свои грехи, долги и муки совести. И не было чудища страшнее, чем могло родиться из этой смеси, оставшейся без присмотра.
И на глаза изумленного и восторженного города Асгар перевязал свои раны и, стиснув зубы, двинулся на новую встречу с драконом.
Это была великая битва. Великая и беспощадная. Один на один. Асгар никому не разрешил помогать себе. Он сражался день и ночь, не зная отдыха. И восхищенные горожане передавали из уст в уста хвалебные оды своему герою. И когда храбрый Асгар победил дракона, не было пределов ликованию города. Горожане ждали возвращения своего героя, готовясь чествовать его втрое громче, чем раньше…
Да только Асгар не вернулся в город. Поселился далеко от него в чужих краях, Не смел он больше смотреть в глаза горожанам. Потому что виной всем их горестям был дракон, порожденный им самим. И потому, что на битву с драконом он вышел не из доблести и чувства вины, а чтобы сберечь тайну драконьего происхождения. Чтобы никто из горожан никогда не узнал, откуда взялся дракон. Но когда дракон был побежден, устыдился Асгар себя самого, своей трусости и тщеславности. Не мог он отныне вернуться в родной дом отягощенный ими. И ушел подальше от всех. Чтобы самому стеречь своих драконов.

ИНТЕРМЕДИЯ.

«Дорогой, Карл, приветствую тебя!
Счастлив переслать тебе весточку с оказией. Теперь гонцы редки, а скоро, поговаривают, что совсем перестанут ходить, так что с решением свои поторопись. И чтобы поколебать твои сомнения хочу поделиться своим восторгом от произошедшего. Наверное, в первые в жизни меня, тюфяка и недотепу, не провели и не обманули. Все, как и было сказано. Это человек – он не шарлатан, а кудесник и истинный маг. Ну, во всяком случае, мне так кажется, поскольку сотворить то, что он сумел и назвать это простым удачным экспериментом, а не истинным волшебством – невозможно. Все прошло, как и было обещано. И я нисколько не жалею. И Майя в восторге. И дети. Впервые за всю нашу жизнь мы счастливы и свободны. Здесь рай! Настоящий рай! Потом, если получится, я расскажу тебе подробнее, а еще лучше сам рискни и иди за проводником. Потому что, поверь, там у нас тебе терять нечего… Пойми, здесь все иное. Здесь нет ни белых повязок, ни карточек, ни цензуры, ни Остроголовых, ни доносов. Здесь нет ничего из того, что превращало нашу жизнь в ежедневное выживание. Здесь никто не боится быть не таким, как все.
(Лакуна. Текст утрачен)
… уже одно то, что в нашей компании присутствуют почти все знакомые тебе имена. Те, кого удалось вывести из лагеря и из‑под Наблюдения.
Помнится, ты все сомневался в том, что и в новом мире мы способны создать для наших детей такую жизнь, о которой мечтали сами. Ты говорил, что дело не в мире, а в людях, которые неисправимы, и в том, что рано или поздно даже среди романтиков и мечтателей появляются прагматики, а за ними, костры, бетонные стены и колючая проволока. Так вот сейчас я верю, что у нас получится новый мир…
Если раньше все рассматривали это бегство, как временное, до тех пор, пока на родине не наступит покой, то сейчас большинство за то, что останется здесь навсегда. Так что поторопись!»
Расшифровано адептом Вайром для Музея Слова города Мура.
Письмо Третье. Дата написания не установлена.

«… никто не знает, откуда они пришли и куда уходят. Никто даже сказать толком не может, что они собой представляют. Ротон утверждает, что раньше в этих землях ничего подобного не было, потому что (… ) следов не обнаружено. Люди встревожены, и Команда уже не справляется с…
… даже нет луны, что непривычно и странно, а главное ни на минуту не позволяет забыть, о том, как…
… есть версия, что все эти загадочные твари являются нашими собственными порождениями. Мирата говорит, что это своеобразная реакция нового мира на вторжение чужаков. Вроде бы здесь имеется некая субстанция, что способна овеществлять… неверно, потому что наиболее сильны именно…
… сами по себе они являются свободными силами, некой стихией, неразумной, слепой. Эти силы потенциальны и обрести настоящую форму и воплощение способны только при наличии катализатора, коим… но проявиться способна только сила, энергия, всепоглощающая и целенаправленная, такая, как, например ненависть, любовь или яркий талант…»
(Предположительно – повседневные заметки неизвестного автора, хранившиеся в конверте из неустановленного материал).

«7 \ 16 \ 06
Засеяли приречное поле и луг в низине. В семье Хасмуера родилась девочка. В семье Грамморатов двойня – мальчики. Снова приходили твари.
8 \ 16 \ 06
Вернулись охотники. Потеряли почти все снаряжение, но так и не смогли пересечь болото. Утверждают, что встретили людей из соседнего поселения, которые шли к нам за помощью, ибо их поселок подвергается еженощному нападению тварей из леса. Охотники говорят, что…
(Часть страниц утрачена)
44 \ 1 \ 09
… выводят страшное. Вроде бы твари плодятся, как только мы о них думаем. И что некоторые из наших людей способны к рождению тварей сознательно и помимо воли.
Следопыт Вастан принес добытого зверя и говорит, что ничего подобного в здешних лесах не было с его рождения, а уж он‑то всех знает наперечет. И что появилась эта тварь, когда Фасиик нарисовал кого‑то похожего на трубе своей печи для украшения, и что другие охотники тоже встречают тварей, которых колдуны насыпают пепелом на камнях…
3 \ 05 \ 19 \ Ночь Парера.
Уже трое детей, из рожденных в Холода, несут на себе метки. Совет старых предлагает избавиться от них, потому что они якобы тянут за собой нечистых из леса, но…
(Часть страниц утрачена)
66 \ 1 \ 87
… бросить поля возле Ключей и, возможно, вскоре оставим земли, граничащие с лесом, ибо риск становиться слишком велик. Утром, до восхода убили девятнадцать тварей, одна из которых необычна и… придется согласиться с Бряком, что они с каждым годом становятся все агрессивнее и опаснее и видимо всю колонию придется перевести в Убежище…
69 \ 4 \ 00
Семья Нурка, наконец, сдалась и прибыла к нам. Луцита благополучно разродилась мальчиком, который и стал первым ребенком, родившимся не под открытым небом. К несчастью, старые сразу же сказали, что мальчик меченый и скорее всего надо…»
(Озаглавлено: «Книга Народа. Избранные страницы». Частично восстановлено печатниками Долинной мануфактуры)

Журнал ежедневных наблюдений.
Ведет Актор Моих, второй хранитель Библиотеки, по заданию Совета Помнящих.
Запись 23‑111‑4. Небостой.
«… снова приходили Дикие. Разнесли вдребезги все, до чего смогли добраться. Это ж надо, сколько изобретательности смекалки они проявляют, когда пытаются что‑то разрушить. Вот им хотя бы половину того же для созидательного труда.
Не понимаю, почему так? Откуда столько ненависти? Только ли из‑за того, что мы приняли драконов? Только ли из‑за того, что мы умеем то, что не хотят уметь они? Или просто они поглупели настолько, что все иное вызывает в их темных душах панический страх, а следом и неуемное желание убивать?
Они считают, например, что когда наши медики во время эпидемии делают уколы, то тем самым вгоняют в их тела драконье проклятье! Смешные люди! Вот бы и впрямь научиться из простых невежд таким образом делать одаренных людей… А потом они сами убили всех, кто выжил после эпидемии благодаря усилиям наших врачей. И после этого стоит ли звать их братьями?
Так или иначе от двух внешних поселков не осталось и следов. Хорошо хоть люди успели эвакуироваться. Спасательные отряды застали разве что дымящиеся развалины. Но хуже пришлось прибрежникам. Те так и не рискнули принять наши системы безопасности, и им пришлось туго. Они и так едва оклемались от прошлой Чумной войны, так теперь их потрясли Дикие.
То есть опять восточную область придется поднимать заново. И это уже в четвертый раз только на моей памяти. С каждым десятилетием это дается нам все тяжелее. И если раньше нам удавалось расширять цивилизованную зону, то теперь едва хватает сил чтобы удерживать ныне существующие границы. С ужасом думаю что будет, если опять война…
С этим надо что‑то делать. Вигор Метник предлагает выстроить во всех населенных зонах нечто вроде особых центров, в которых будет сосредоточено все, что нам удалось достичь на сей момент, начиная от медицинских и научно‑исследовательских лабораторий, фабрик по синтезу продуктов и прочих нужных веществ, заканчивая архивами и библиотеками. Чтобы после очередного кризиса не приходилось все начинать заново, восстанавливая все с нуля. Предложение было принято к рассмотрению и скорее всего будет воплощено в жизнь. И, думаю, с учетом пожелания Ильерры Та, которая подсказала делать эти центры максимально неприступными извне. Сначала все посмеялись над ее излишней предосторожностью и неверием в благие начинания, но потом как‑то призадумались. Может и верно, лучше сделать эти центры прочными, самодостаточными и способными выдерживать долгую осаду. Кто знает, что ждет нас, когда после очередного приступа Слепоты люди не захотят вспомнить, какими они были раньше?
Рассматривая то, что осталось после визита Диких, я начинаю страшиться будущего…»

«… Лоур, только на тебя надежда. Постарайся увезти девочку куда‑нибудь на выселки или даже своему брату, на охотничью заимку. Здесь ей не выжить. Скорее всего они придут за ней сегодня и уведут. Соседи уже давно шепчутся. Они боятся ее, шарахаются, говорят, что она беды кличет и к нашему порогу Тени зовет, а теперь уж точно они своего не упустят. Приходила учительница, показывала сегодняшний рисунок малышки. Дети рисовали деревья, как было им показано, а Аянна, как всегда, возжелала нарисовать его по‑своему. Ну, ты же ее помнишь. Учительница сказала, что хотела спрятать рисунок и сразу передать его нам, чтобы мы поговорили с девочкой, но не успела. Наставник‑Наблюдатель уже заметил. Да и в любом случае это бесполезно. Мы тысячу раз просили Аянну делать только то, что делают другие дети, но она же еще совсем глупышка и не понимает. А подрасти ей не дадут. Как не дали сыну Хемура. Поэтому, пока не поздно и пока ворота не замкнули окончательно, я переправляю девочку к тебе. Ты говорил, что наверху опасно. Но там и в сотни раз не так опасно, как быть ребенком здесь. Ведь дети все… меченые (зачеркнуто)… такие».
(Записка под обложкой одной из найденных книг)

«Избегать изображений иных, кроме разрешенных. О точном списке спрашивать у Берегущих. Нарушитель распоряжения высылается за пределы Убежища на срок до десяти смен. При повторном нарушении полагается смерть. В случае сокрытия преступления все члены семьи нарушителя высылаются за пределы Убежища до особого распоряжения».
Убежище. Год 48 после Темной Бойни.
Новый лист.
Распоряжение №15693.

«– умение читать и писать признается вредным и способствующим распространению заразы (исключение – хранители Покоев и их ученики, как обладающие дарованным им свыше очищением);
– умение петь, танцевать, смешить, изображать иных людей или животных признается вредным и способствующим распространению заразы;
– умение украшать одежду, инструменты, оружие ненужными узорами признается вредным и способствующим привлечению Опасности;
– желание много молчать признается вредным и способствующим зарождению заразы;
– желание много говорить, признается вредным и способствующим распространению заразы;
– желание уклонятся от заранее указанных маршрутов и норм поведения признается особо вредным и способствующим распространению заразы;
– хранение дома неразрешенных предметов (список прилагается) приравнивается к сознательному и злостному распространению заразы и привлечению Опасности…».
Тезисы правильной жизни.
Выписки из книги сделанные учеником Урром,
по велению старшего Покоев для зачтения вслух.

«… устала так, что сил нет ни шевельнуться, ни даже руку поднять. Мы втроем, с теми, кто остался от нашей связки, много‑много времени копали корневой сад, выгребая мушеру и землю. И до дома еле доплелись. Маленький плакал, почувствовал, что я рядом, хотел кушать, а я лежала пластом на полу, глядя как под лежанкой катают комок пакли два жужела, и не могла даже глаз отвести. Хорошо этим тварям, им для жизни не надо ни света, ни еды особенной. А мы ведь не подземные черви. Потом, когда стало чуть легче, покормила маленького и принялась писать в тетрадь просто для того, чтобы не думать. Иначе выть хочется. Я на маленького смотреть не могу, он такой тощенький, бесцветный, вялый как червь, что выпадает из раскопов. Глаза его такие же светлые, белесые. Бабушка говорила, что мы способны ко всему привыкнуть, что вот уже несколько поколении мы живем под землей, что надо смириться и учится здесь жить, потому что путь наверх нам заказан, там смертоносные твари и беспощадное солнце. Я родилась здесь и никогда его не видела, но, говорят, оно страшнее и ярче даже десятков желтых светляков… Только все равно. Хоть под этот страшный свет, лишь бы не ползать по черным дорогам. Пусть твари, но не эти безглазые, сосущие выродки, что кишат за каждым поворотом. Пусть огонь, только бы не здесь… Я не привыкну, хотя другой жизни не знаю, но знаю, что так жить нельзя. Бабушка говорила, что я порченая. Что почти в каждом поколении есть хоть кто‑то такой и что они однажды вытащат нас снова наверх. Не знаю. Я всего лишь женщина, глупая и трусливая, да к тому же с маленьким на руках. И все, что я хочу – унести его из тьмы…
… есть картина, которую хранят в нашей семье с давних времен. Бабушка говорила, что это вовсе даже и не мир наверху, а совсем другая земля. И солнце над темными зарослями – это не солнце, а что‑то другое. Оно круглое, ласково‑бледное и кажется не страшным. Я думаю, оно не способно погубить ни меня, ни маленького. Бабушка улыбалась, когда я пыталась спросить ее о Нем. Она говорила, что это сказка, и что такого бледного светила быть не может. Что это выдумка художника о другом мире. Но мне кажется, что бабушка просто не хотела обнадеживать меня. А я хочу видеть его. Этот холодный, но такой нежный свет. Его доброе, белое мерцание, способное осветить, но не обжечь. Даже маленький не станет плакать, а он боится даже тусклых светляков. Но я верю, что когда доброе светило прикоснется к маленькому – он улыбнется. Хотя бы раз в своей жизни… я думаю, что знаю способ уйти отсюда наверх».
(Дневниковые записи.
Сшитая вручную тетрадь и грубого материала.
Случайная находка, не систематизирована).

«… они все равно приходят. Над землей, под землей, да хоть на самом небе. Мы утратили богатейшее наследство, оставленное нам предками, поддавшись панике и уничтожая созданное их руками всего лишь в призрачной надежде спастись от самих себя. Давно пора признать, что странные Тени – это наше с вами порождение, наша повинность и, возможно, наше спасение. Пусть те, кто отмечен даром, несет на себе и это проклятие. Но только они способны вывести нас из той тьмы, в которую мы год за годом погружаемся. Пусть наше будущее будет замарано темным, но оно хотя бы состоится. И не настало ли время не прятаться под землей как крысы, уничтожая ближних своих, а воспользоваться тем, что есть, чтобы…»
Из заметки в печатном издании.
Наименование и дата выхода не установлена.
Предположительно – период Второго Исхода.

«Они утверждают, что те, кто вернулся на землю, обрел странную и великую силу. Что пришел маг и помог им овладеть существами странными и страшными. И то, что раньше убивало их – стало защищать. И теперь иные и простые люди должны склониться перед силой и величием вновь созданной силы. Они твердят, что не хотят власти, но разве подобная сила не стремится повелевать? И разве человек, укрытый подобной силой, не станет беспечен, жесток, своенравен и равнодушен к чаяниям себе подобных? Они говорят, что не надо бояться, но разве можно не страшится того, что творят они под властью своих чудовищных партнеров? Разве может простой человек жить среди того, что породила больная фантазия этих проклятых? Вы видели их города? Вы видели вещи, созданные их руками? Вы слышали их речи? Они насквозь фальшивы и тлетворны. В них ложь и муть. Они несут нам беду, потому что отвращают слушающих от вещей простых и обыденных и направляют их к мечтам несбыточным и стремлениям ненужным. Они смущают простаков, переманивая своими чудесами. Но что ждет там несчастных? Только растерянность, отчаяние и гнев от того, что они не могут быть такими никогда. Простому человеку место в простоте»
Обращение жреца Хаира.
Год 900 от Первого Исхода.

«Почему именно дракон?
Способность творить всегда ассоциировалась у людей с полетом, со свободой, с высью. Это что‑то возвышенное, неземное… Взять в качестве символа птицу – слишком просто и обыденно. Дар – это нечто фантастическое, ирреальное, сказочное и в то ж время могучее и несокрушимое, что олицетворять может только существо такое же сильное, опасное и одновременно волшебное и прекрасное. Чем не дракон?
Это всего лишь символ, не имеющий отношения к реальным прообразам дракона. Как нарисованное сердечко или пара воркующих птиц символизируют любовь»
«Вопросы и ответы».
Книга для Начинающего исследователя.
Раздел – «О том, что мы знаем, не зная».
Место хранения – Центральный Археологический Музей.

«Наш учитель говорит, что мы должны уважительно относиться к людям, которые не имеют драконов. Потому что наш дар, это не награда нам, а большая ответственность. Но при этом мы должны отвечать только за своего дракона, в то время как людям простым приходится нести ответственность перед самим миром. Потому наш мир стоит на спине великого дракона, который создают все люди, до единого. И будет ли он здоров и силен зависит только от нас самих. И если мы, всадники, крылья этого дракона, то простые люди – плоть его и костяк. И без них нам не жить. Каждый день, каждый миг они своим трудом создают по кусочку этой плоти и оттого наш мир крепок и надежен»
Сочинение ученика Густа Агра. Произвольная форма. Основная цель – раскрыть понятия терпимости, взаимопонимания, единения.

«…любопытный феномен, касающийся так называемой „руки Хранящего“. По поверьям местных жителей, тех, что пришли еще с первой волной и нарастивших богатейший мифологический пласт в культуре, если мать очень любит своего дитя, то с ребенком ничего плохого случиться не может. Будто, некая сила, причем овеществленная, сбережет его. Нам довелось стать свидетелями проявления этого феномена, когда трехлетний малыш едва не свалился в бочку с дождевой водой. Он оступился, но устоял на самом краю, невозможно наклонившись и отчаянно плача, и находился в таком, противоречащем законам природы, положении, пока перепуганная мать не подбежала к нему. Создалось впечатление, что некая сила удерживала ребенка в таком положении. Потому, многие здешние дети совершенно беспечны и делают, что хотят. А бывалые воины рассказывают, что им случалось видеть, как стрелы буквально отворачивают от некоторых их товарищей, словно те заговорены.
Как ни печально, но подобный феномен не так распространен, как должно бы. В случае с матерями он проявляется чаще, но не на всех детей, хотя, казалось бы, каждая женщина дорожит своим ребенком. Отчего это зависит, никто не знает, То ли внешнего проявления любви недостаточно и нужно что‑то еще, на уровне подсознания, чтобы заработали какие‑то механизмы. То ли сами матери не всегда обладают способностью к такой инстинктивной защите своих детей…»
Статья «Загадки Сущего».
Автор – наставник Варрир, действительный член Академии Исследований.

«… маг сомкнул две реальности, мир настоящий и мир незримый, чтобы добро и зло обрели плоть и стало легче отделять одно от другого, чтобы защитить всех тех, кто по его мнению был наиболее уязвим. Всех, кто считался странными, не от мира сего.
Он придумал способ овеществить все зло мира и изгнать его прочь, поставив на стражу тех, кто традиционно занимается этим – умных и талантливых, неспокойных и неравнодушных, способных создавать и разрушать… А в помощь им он овеществил и их смутный дар.
Когда створ будет вновь размокнут – зло растечется по миру, заденет всех, и тогда каждому придется сражаться с ним ежечасно, с невидимым, с неощутимым, с нереальным, но таким могучим и неистребимым…»
(Досужие размышления странника Гхарра)

«– Дракон, кто ты такой?
– Я сила ветра, я свет солнца, я свобода и время, я темное безумие и безграничное прозрение… Я стихия. Я слеп и бесстрашен, я безудержен и беспощаден, я невыносим и безысходен, я всемогущ и всетерпим…
– Скажи Дракон, за что ты любишь своего Всадника?
– Всадник дал мне зрение, чтобы видеть путь. Всадник дал мне крылья, чтобы стремиться к цели, чтобы выбирать из бесконечных вариантов один, самый нужный. Всадник дал мне мужество, чтобы владеть и направлять свою силу. Чтобы осознавать размах своих крыльев и насладиться им. Всадник дал мне разум, чтобы справиться с темным безумием. Чтобы понять, как великолепна и многогранна вселенная. И как рождаются чувства… Я был безудержным Зверем, а стал прекрасным Драконом. Мне есть, за что благодарить Всадника.
– Скажи Дракон, за что ты ненавидишь своего Всадника?
– За то, что он дал мне зрение, чтобы видеть путь. Я был свободен. Вселенная каждый момент моего существования была доступна мне в любой своей точке, а теперь я вижу лишь направления. За то, что он дал мне крылья. Я был свободен. Мне не требовались крылья, чтобы парить в звездной тиши, внимая всей вселенной только своей сутью. У меня не было цели, кроме самой своей жизни. Теперь я устаю, стремясь к цели. И крылья болят нестерпимо. Я ненавижу Всадника за то, что дал мне разум. Темнота и роскошь черного безумия полнее и комфортнее острых лезвий разума, что кромсают мой покой. И мучения, которое мне доставил последний из даров Всадника самые страшные и самые непростительные. Вместе с разумом пришли непокой, нетерпимость, ненависть, Я был свободным Зверем. Я стал плененным Драконом. Я ненавижу своего всадника.
– Я не понимаю, Дракон. Разве можно любить то, что ненавидишь. Разве можно ненавидеть то, что любишь?
– Скажи, Человек, рожденный для страданий и болезней, как часто ты проклинал миг, когда вышел из небытия на этот свет и осознал себя? Как часто случалось, что ты проклинал свою жизнь, находя покой и радость лишь во сне, так похожем на прежнее небытие? И как часто тебе хотелось вырваться из юдоли скорбей и терзаний? Но что остановило тебя? Слабость? Или любовь к тому, что ты зовешь своей жизнью?»
Копия записи, выбитой на глиняной стене под семнадцатым Сводом Больших Пещер.

«…Чтобы сдвинуть реальность, магу пришлось пожертвовать многим из ранее существовавшего. Своего рода компенсация. Чтобы вновь созданный мир мог вместить новые сущности, пришлось удалить из него сущности бывшие. Например, Луну. Или привычные созвездия. Возможно, они есть и в нашем новом мире, но различить их мы не в силах, потому что наша реальность искажена, как кривое зеркало и законы ее слегка иные…».
Заметки на полях «Полной Географии и Астрономии», изданной в Бугре, до эпохи Седьмой Печали. К тексту самой книги отношения не имеет.

«Скажи, учитель, правдива ли легенда, что драконы неуязвимы для смертных?»
«Нет, не правдива».
«Но ведь сказания гласят, что обычному человеку не под силу сладить с великим драконом. Что могущество дракона ослепит любого, умеющего видеть. Оглушит любого, умеющего слышать. Разорвет сердце тому, кто имеет его. И сделает безумцем дерзкого, покусившегося на безмерную власть дракона. И оттого убийца драконов должен быть слеп и глух, не обладать умом и не иметь сердца, и от того он не может зваться человеком, чтобы сражаться со своим врагом. А как может жить подобное существо?»
«Убийца драконов должен быть слеп и глух, но не так, как думаете вы, ученики. Его слепота внутри. Его глухота в душе. Взгляд его пуст и равнодушен; он смотрит, но не видит прекрасного и страшного, а значит он слеп. Его уши слышат, но не принимают музыки, звона мечей, детского смеха или призыва страдающих, а значит он глух. Его разум темен и нелюбопытен, а это все равно, что не иметь его вовсе. Его сердце бьется, как у всех, но оно мертво, оно не знает ни любви, ни жалости, ни ненависти, а значит, он не может зваться человеком. Но он и ему подобные ходят среди нас, а значит и драконья гибель возможна…
Но поразмыслите, ученики, хотите ли вы, чтобы великие, страшные, но, безусловно, прекрасные и удивительные драконы пали от рук безжалостных и равнодушных убийц?»
(Из Серой Книги. Раздел вопросов).

«Наши предки искали гармонию во всем. В мире полном хаоса они первым делом попытались создать для себя островки покоя и умиротворения и построили Святилища. Даже простой человек, заглянув туда, испытывает подсознательную радость и отдохновение, вряд ли догадываясь о его истинных причинах. А ведь все дело в гармонии. В том, что каждый камень Святилищ положен особым образом. Каждая линия перекрытий строга и точно выверена. Каждый рисунок выполнен особой техникой и содержит особый сюжет. Каждая строка текста ритмична и осмысленна. Каждый звук музыкален. Лишь инженер или математик отметит логику обводов купола или сложность мозаики. Лишь художник узрит точнейшее изящество росписей. Лишь астроном или мореход оценит параллели между якобы случайными значками внутри здания и звездными дорогами над ним. Лишь музыкант услышит безупречность мелодики, а поэт – ритмику слов…
Только обладатель любого таланта сможет найти здесь для себя что‑то свое – архитектор, врач, полководец, садовод… Но каждый, кто считает себя бесталанным, может прийти сюда и понять, что способность ощущать гармонию – это и есть признак дара. И дар такой есть в любом из нас.
А среди людей не зря ходит поверье, что в каждом Святилище есть лишь одна точка, разместившись в которой любой человек способен достичь просветления. Нужно лишь захотеть ее найти…»
Еще о Гармонии и Дисгармонии.
Рукописи Пауков.
Автор неизвестен.

Центральный Архив. Особое хранение.
Место обнаружения – точно не выяснено, случайная находка в подземельях под Городом.
Предмет – книга неизвестного автора. Без названия. Язык не расшифрован. Присутствующие на страницах иллюстрации позволяют предположить естественнонаучное содержание труда. Скорее всего рабочий дневник. Под обложкой найдено письмо. Автор письма также не установлен.
(Современное предупреждение, приложенное к футляру, где содержится письмо: «Любые сенсационные, спекулятивные и эмоциональные предположения об авторстве просьба обосновывать и внятно доказывать!»)
«Простите меня те, кто читает эти строки. Я виноват перед вами, кто бы вы ни были. Хотя, если вы способны прочесть это послание, возможно, у меня еще есть надежда на прощение и понимание. Значит, не все пропало…
Мне кажется, я совершил ошибку. Как водится из благих намерений. Или, может быть, не одну.
Возможно то, что мы привели в этот девственный и прекрасный мир людей – уже было неверным шагом. Но мы хотели спасти тех, кто должен быть спасен. Мы привели сюда самых уязвимых, самых гениальных, самых уникальных, чтобы они могли построить себе ту жизнь, которую они заслуживают. К которой они всегда стремились там, у себя на родине, но не могли преодолеть косность, злобу, темноту окружения. Что ж, здесь будут жить только они, и они будут свободны строить мир таким, каким хочется им… Ведь каждый из них сам по себе умен и талантлив. Значит, ничего дурного они создавать не станут…
Похоже, это было заблуждение. Прошло много времени, достаточно, чтобы успеть возгордиться новым обществом, но потом… Потом все снова свернуло на привычное русло. Почему? Думаю, я знаю ответ, как знаете его и вы.
Тогда я совершил вторую, уже самостоятельную, страшную ошибку. Я воспользовался странностью этого мира, где реальность и ирреальность зыбки и податливы. Я решил, что могу свести их воедино, чтобы дать моим подопечным ощутимое и явное преимущество перед другими.
Знаете, вы наверное не раз слыхали выражения, что слово может вести за собой и убивать, что перо – разит, что музыка преображает, что гений способен сиять, как солнце – светя и обжигая, и как солнце может рождать жизнь и испепелять ее… Так почему бы – подумал я – не придать этому процессу реальность. Плоть. Сущность. Почему бы не заставить дар человека защищать и хранить его. Чтобы он мог уберечь своего носителя от бездарей и агрессивной серости, которая всегда сильнее, многочисленнее, неистребимее, чем любой талант.
Я хотел дать им великую силу хранить свой дар. Не эфемерную. Настоящую.
И я сомкнул две стороны нашего мира – реальную и ирреальную. Стянул грубо, безжалостно, через край…
…Теперь, мне слишком много лет. Не знаю почему я прожил так долго. Гораздо дольше, чем любой человек, чем целые поколения. Многие считают, что я уже и не человек вовсе. Может, так оно и есть. Неважно, все равно настало время уйти и мне. И потому я прошу прощения у всех вас, кто выжил…
Я захватил только начало новой эпохи. Я успел увидеть многое из того, что восхитило меня и на долю мгновения дало шанс вообразить, что я был прав… Но лишь на долю мгновения.
Я выпустил в этом мир страшное. Не то, что порождено сплавом двух реальностей. А то, что порождено в сердцах людей. То, что они приносят вновь и вновь в этот мир, вне зависимости от того, каким даром, какой судьбой, какой жизнью обладают. Я обнажил это невольно… И противостояние стало еще безжалостней.
Мне надо было давно это осознать – не в силе дара дело. Не в том, что и как он способен принести в этот мир. А том, что способен и захочет принять мир вокруг него. Что захотят сами люди.
Все снова идет по той же смутной дороге. Почему? Думаю, мы вновь все знаем ответ.
Я не могу набраться смелости и разрушить то, что сотворено мной. Может, где‑то в глубине души я все еще надеюсь, что окажусь прав, и мир станет идеальным. А может, я просто стар и слаб. Поэтому я оставляю Ключ для тех, кто однажды решит покончить с придуманной мной иллюзией.
Простите меня! Я хотел дать вам свободу…»

«…Сегодня вашему вниманию я предлагаю весьма любопытное изображение, обнаруженное несколько лет назад в архиве одного почтенного семейства.
Думаю, вам всем хорошо понятна страсть наших сограждан к хранению вещей давних и удивительных. Редко можно найти дом в любом поселении, где вам с гордостью, а где‑то даже с благоговением не продемонстрируют семейный архив, сундучок с прабабушкиными сокровищами, кладовую, полную предметов странных и загадочных, а случается, иные энтузиасты оборудуют целые домашние музеи.
Такая тяга к сохранению традиций похвальна. Красота, самобытность и уникальность этих вещей достойна того, чтобы ее берегли и демонстрировали современникам. Однако по‑настоящему интересные находки случаются нечасто. И еще реже встречаются предметы, относящиеся к эпохам темным и давним. Тогда и традиции были иные и представления о красоте отличались от сегодняшних. Тем любопытнее взглянуть на них сейчас.
Итак, что мы видим? Небольшое, длиной в полторы ладони, высотой в ладонь плотная пластинка из неизвестного материала, изображающая некое архитектурное сооружение. Экспертам‑реставраторам из Звеницара до сих пор точно неизвестно, каким именно способом было сделано это изображение. Наиболее вероятное предположение, что это так называемый «слепок с реальности», которые часто делали наши предки в незапамятные времена. Методика изготовления этих «слепков», как известно, нами до сих пор не разгадана, однако наиболее близко ее можно отнести к попыткам некоторых сегодняшних исследователей делать изображения с помощью хлористого серебра и прочих химических соединений (да простят меня специалисты за невежество в данной области). В отличии от современных поделок, старинные «слепки» при определенных условиях хранения могут оставаться неизменными веками.
Таким образом данную пластинку можно бестрепетно отнести к временам древним и, соответственно, внимательно изучив изображение, можно составить примерное представление о вкусах, царивших в те времена. О! Не зря их относят к темным…
На «слепке» изображено некое, чудовищно многоэтажное здание из камня и, предположительно, стекла.
Что подвигло неведомого наблюдателя запечатлеть именно здание? Возможно, оно было ему родным? Или там проживал некто близкий для него? Хотя сам факт того, что кто‑то мог «проживать» в подобном сооружении кажется невероятным. Очень может быть, что предназначение здания было совсем иным, но мы не станем тратить время на догадки. Чем бы оно ни было, нас сейчас интересует только эстетическая ценность данного сооружения…
Вы можете сказать, что это не совсем справедливо – делать выводы об эстетическом пристрастии давно ушедших людей, руководствуясь лишь случайным изображением архитектурного монстра неясного предназначения. Но подумайте на досуге: а способны ли вы сами сейчас придумать нечто похожее? Способен ли ваш разум, привыкший мыслить определенными категориями и оперировать определенными понятиями о красоте, привести вас к подобному архитектурному решению?
Что вы видите? Простое прямоугольное строение, унылое, приземленное, без проблеска творческого подхода, без попытки сделать постройку привлекательной. Всего лишь утилитарная коробка с крышей и отверстиями.
О, нет! Здесь нет и следа благородного минимализма, коим славится величайший художник Природа. Минимализм требует щедрости и изысканности мышления, и не всякий понимающий художник решается следовать таким путем. В нашем же случае речь идет о примитивизме и грубости. Взгляните внимательнее – эти простые решения фасада, эти очевидные линии крыши, незамысловатые очертания окон и дверей, неинтересный общий вид – скучно, банально, серо. Даже глиняные хижины, сооруженные дикарями‑островитянами, выглядят изумительно живыми и нарядными рядом с этим уродливым параллелепипедом из камня…
Мой давний оппонент из Центра Архитектуры Витай Зимород часто утверждает, что я излишне резок в своих оценках и тяготею к эклектичности и оттого простые архитектурные решения вызывают у меня разлитие желчи. Так вот смею напомнить уважаемому господину Зимороду, что разлитие желчи у меня вызывает не простые, а простенькие архитектурные решения. Чувствуете различие?..»
«Рассуждения на тему…»
Ведущий Заяр Меланх.
Цикл бесед с ценителями истории архитектуры.

«… Как можно убить дракона? Заставить его НЕ БЫТЬ? Так же, как заставить его БЫТЬ.
Вы, наверное, не раз встречали людей, которые вообще не видят драконов. Это, между прочим, редкость, хотя считается иначе. На самом деле большинство людей видят или хотя бы чувствуют присутствие дракона. В каждом из нас есть хоть капля отравленной крови, позволяющей нам видеть незримое, слышать несуществующее, познавать неведомое.
Но случаются и исключения. Логично предположить, что если есть те, кто создает драконов, то найдутся и те, кто НЕ СОЗДАЕТ их. Или уничтожает существующих…
Как бы это попроще объяснить. Есть люди несколько иного склада… Негибкие, недалекие, просто не способные постичь чего‑то надреального. Знаете, иногда случается такое – допустим, в храме, среди взволнованных, восхищенных, очарованных людей найдется кто‑то откровенно зевающий, уныло плетущийся за всеми, равнодушный. Он просто ничего особенного не видит. Ему безразлично. Он такой сам по себе, то ли от природы, то ли как результат неудачного воспитания. Из таких людей легко сделать тех, кто станет жечь книги, уничтожать изобретения или убивать себе подобных, если они отличаются от его представлений об обычном.
Только не путайте, это совсем не те люди, кто видит, допустим, в тех же книгах угрозу. Совсем напротив, такие люди знакомы с надреальным, и они способны оценить его власть, бояться его или не желать его прихода.
В нашем случае речь идет о тех, кто безразличен и равнодушен. Им все равно».
Из черновых записей лекции учителя Итония Бархата для спецкурса «Смута времен», неразрешенного Научной Академией Звеницара.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
Несколько дней до Праздника.

Какая же она огромная…
Это не Стена Мрака, это целая вселенная тьмы вливается в наш мир. Чудовищная амеба, ощупывающая пространство вокруг себя липкими ложноножками. Распухает, растет, ширится… С каждым днем. Рвет призрачную золотую сеть, сплетенную усилиями поколений всадников и драконов…
Стена Мрака – сущность необъяснимая и непостижимая, как многое в нашем мире. Никому еще не удавалось добраться до нее, хотя все знают о ее существовании. Говорят тот, кто совершал страшные преступления, после смерти вольется в эту мерзостную сущность, станет ее частью…
Только драконам и их всадникам позволено видеть ее при жизни. Наблюдать, как она неотвратимо увеличивается. Чувствовать смертоносное дыхание постоянно… Сомнительная привилегия.
Как‑то зимой, будучи в подозрительно благодушном для него настроении, Закир затронул эту тему. Ссылаясь на какие‑то давние источники, уцелевшие с древнейших времен, он утверждал, что Стены этой и в самом деле не существует, как таковой, ибо она ирреальна и необъяснима с точки зрения физики и обычного здравого смысла. Но при этом Стена все же существует, раз ее видят Птенцы. Как существуют драконы, троллины и лесная нежить, поскольку наш мир способен овеществлять нереальное, но обладающее силой – ненависть, любовь, страх. Талант. Зло. Наши предки заметили это и сумели вытеснить Зло за некий заслон, не существующий в реальном мире. Для охраны границ плененного зла якобы и был заключен договор между людьми и драконами. Но если заслон лопнет, на землю опустятся самые настоящие темные времена.
Ученый говорил, что эпоха наступит страшная, как в прямом смысле – Тьма, она и есть Тьма, – так и в переносном, обозначающем начало смутного и жесткого времени, когда люди забудут о разуме, доброте и милосердии, озабоченные необходимостью выжить… На это утверждение Вевур, тоже на редкость разговорчивый в тот день, флегматично заметил, что для некоторых обычных, умных людей не обладающих драконами, даже нет необходимости воочию убеждаться в существовании Стены Мрака, ведь они и так знают, что с гибелью всех талантливых, способных, неглупых представителей рода человеческого неизбежно воцарится хаос и темные времена. Это очевидно и подтверждено исторической практикой неоднократно. Вспомним хотя бы Смутные годы после Великой войны, когда были сведены под корень почтя все драконы со всадниками, и убиты под горячую руку те, кто хоть в малейшей степени отличался от привычного образа обывателей, а уцелевшие одиночки все равно не могли ничего предпринять. И уже сейчас многие, хоть и не видят своими глазами разрастающуюся Тьму, тем не менее остро чувствуют ее наступление…
А мы видим. Своими глазами. При этом ощущая полное бессилие перед надвигающейся волной.
… Молчит дракон.
Перелив оттенков порубежья и обычный мир распахнулся перед глазами. Мир, где нет следов безобразной кляксы на безудержно голубом небе, Где безмятежно сверкает весеннее солнце. Где землю опушила нежная зелень…
Драконьи крылья напряглись, сдерживая падение, и чуть дрогнули, превращая полет в парение. При желании исполин был способен парить под облаками не хуже степной птицы. Особенно, если ему, как и мне не хотелось домой. Редкое единодушие в нашем настрое.
Четыре крылатых силуэта барражировали пространство немного ниже нас, слишком далеко, чтобы опознать. А еще два дракона над Городом кружили размеренно и монотонно, как заводные. И сезона не прошло, как появились в небе эти постоянно сменяющиеся сторожа, патрулирующие улицы, но все уже привыкли к ним, перестали обращать внимание на их присутствие, смирились. А ведь еще совсем недавно в газетах и на улицах не стихали горячие споры и дебаты на тему – а имеет ли право Гнездо вмешиваться в жизнь Города и так ли уже необходим дополнительный контроль с его стороны, в то время как само Гнездо по‑прежнему не позволяет горожанам знать, что происходит в его стенах…
Многое изменилось с осени. Словно с осенними листьями опали добрые, старые времена, и перемены, как обнаженные сучья, коряво расчертили нашу жизнь. Зимой все вроде бы притихло, но не успокоилось и казалось, что под тягостным оцепенением вызревало что‑то, вряд ли сулящее добро всем нам…
Впрочем, зима закончилась.

Другие дороги, другие дни…

Ночь закутала черным бархатом вселенную. Укрыла стены древней обители, набросила покрывало на землю, спрятала лес вдалеке… Лишь небо, занесенное темной кисеей, упрямо поблескивало через нее бриллиантовыми гроздьями созвездий. Одно из них, самое яркое, переливалось прямо над головой. Казалось, протяни руки к крупным бусинами, и они сами скользнут тебе в ладони… Но так только казалось. Нет на небесах более далекого и более надменного созвездия, чем созвездие Дракона с тревожным Оком в зенице. Рожденные под его знаком обречены на смуту, терзания, скитания. В их венах течет кровь, навсегда отравленная ядом дракона…
Аилика зябко повела плечами и закуталась в шаль. Мягкие шерстяные кисточки пощекотали девичью щеку, но она не заметила мимолетной ласки. Она не спускала глаз с небес. Холодное созвездие кололо ей взор, суля смятение, но она не смела отвести взгляда от него, потому что именно с той стороны должен появиться он… Лио… Улыбчивая гроза… «Мой Лио», – неслышно прошептала девушка, пробуя губами каждое слово, пока еще новое, странное на вкус, Слова сорвались и унеслись в темные небеса. К равнодушному Оку Дракона. «Мой Лио!» – глумливо возразили звезды.
Девушка вскарабкалась на краешек каменной кладки, огораживающей верхнюю террасу Обители. Ей хотелось стать повыше, чтобы появившийся Лио сразу заметил ее. Обрадованный ветер попытался сдернуть хрупкую неосторожную фигурку, может быть, надеясь, что она полетит? Но разочарованно отступил, удовольствовавшись путаной пряжей кистей шали.
«Ну, где же ты?» – нетерпеливо позвала девушка. Звук за спиной заставил ее вздрогнуть, опасно покачнуться над краешком перил, и некстати вспомнить, что года два назад отсюда бросилась вниз задумчивая светловолосая безымянная девушка. Говорили, что любимый покинул ее, а она не смогла смириться с потерей… Но женские обители полны подобных историй. Аилика не особенно слушала их, хотя и прибегала сюда вместе с подругами, заглянуть в роковую пропасть, почувствовать холод и отчаяние высоты, принявшей в свои объятия несчастную…
«А что буду я делать, если он не вернется?» – встрепенулась непрощеная тревога, но Аилика отогнала ее. Лио обещал, значит вернется. Так было и будет всегда… Девушка сама не замечала, как поникла и согнулась, сорванным цветком. Она вдруг вспомнила, что одна из наставниц как‑то обронила случайно, что жених светловолосой был из Птенцов Дракона… «Все они такие…» – горько добавила женщина, обращаясь к ключнице, но заметила притихшую Аилику и смолкла.
Звук повторился. Девушка невесомо спрыгнула на каменные плиты террасы, легко ступая, подбежала к арке выхода, и замерла, прислушиваясь. Ночной холод обжигал босые ступни, но она подождала долгих сто ударов сердца, прежде чем вернуться на свой пост. Обитель спала. А шумел, наверняка, ветер… или крысы. Последнее предположение заставило Аилику поспешно вспрыгнуть на ограду и подобрать с пола маленький узелок, приготовленный за неделю до сегодняшней ночи. В узелке, кроме немногочисленных вещей хранилось до поры до времени (до завтрашнего полдня, – подсказало сладко занывшее сердце) единственная драгоценность Аилики – бабушкино обручальное кольцо… Девушке захотелось немедленно развязать узел, чтобы достать его, и в блеске прозрачного камня обрести покой и решимость. Жаль, что она не повесила его на шею, как собиралась… Но на шее ее притих, согретый теплом, крохотный дракон‑талисман, подаренный Лио. Он, смеясь, опустил его Аилике в ладонь, и сжал ее пальцы своей крепкой рукой, мягко, но надежно. Лио сказал, что отныне дракончик будет всегда оберегать хозяйку, если самого Лио не будет рядом, и это было истинной правдой, потому что безжалостные драконы беззаветно верны своим владельцам. Лишь во власти людей разорвать эту связь…
Что это?.. Аилика приподнялась на цыпочки, стараясь рассмотреть в темном небе, темную тень. Она забыла о пропасти внизу, о злом созвездии, обещающем несчастья, о своих сомнениях и тревоге. Сердце ее забилось возбужденно, всполошенное томительным и долгожданным ужасом. Оно еще не верило своему счастью, а ноги уже несли хозяйку навстречу смутному силуэту, черному абрису распластанных крыльев летящего дракона, на мгновение заслонившего собой всю вселенную, вместе с грозным созвездием.
«Ты с ума сошла!» – воскликнул встревоженный, знакомый до боли голос. – «А если бы ты упала?» – Теплые, сильные руки подхватили покачнувшуюся девушку, спрятали от ветра, прижали к себе, кутая в тяжелый плащ. Аилика лишь тихонько засмеялась. Счастье наполняло ее до кончиков растрепанных кос, и она боялась, что если вымолвит хоть слово, то радость брызнет во все стороны сверкающим фейерверком, разбудив Обитель. Невидимый Лио тоже улыбнулся. «Спасибо, что дождалась меня… – почти беззвучно шепнул он девушке. – Ты готова уйти с нами?» «С кем, с нами?» – смятенно подумала девушка, но тут же спохватилась, ощутив, как шевельнулся гигант‑дракон. «Я готова уйти с тобой!» – проговорила Аилика, невольно поднимая взгляд к колкому созвездию над головой. – «Я хочу всегда быть с тобой!..». «Я всегда буду с тобой», – пообещал Лио. – «Я люблю тебя больше жизни…». «И больше своего дракона? – хотелось спросить девушке, но она не решилась. Пусть будет так, как есть. Ей достаточно того, что Лио рядом, близко, что он теперь принадлежит ей…
Дракон неслышно и фантастически легко для такой громады оттолкнулся от края каменных стен, не задев ни одного выступа, и взмыл в воздух, отшвырнув крыльями обиженный ветер. Аилика, прижавшаяся лицом к пахнущей травой и дымом куртке Лио, слишком возбужденная свои счастьем, не видела, как холодные, равнодушные глаза твари царапнули ее мимолетно и оценивающе, а затем скрылись за щитами приспущенных век. Только Лио заметил, сколько в них презрительной снисходительности и упрямо прижал скомканную испугом девушку к себе.

– Матушка, матушка! – в комнату, без стука ворвалась растрепанная ключница. – Матушка, проснитесь!.. Беда, матушка… – И ключница смолкла поражение, увидев, что Настоятельница не спеша, оборачивается от окна.
– Матушка… – растерянно повторила ключница. – Беда‑то, какая! Наша тихоня, девочка‑сиротка, что подобрали мы в Разоренном гнезде, выходили, выкормили, бежала с этим… – Она не смогла выплюнуть ненавистное слово, и ограничилась быстрым оберегающим жестом. – Что прикажете, матушка? Нужно будить остолопов‑охранников, пусть догонят, вернут… – Ключница билась беспокойно, как выброшенная на берег рыба, и ее тучные телеса непрерывно колыхались под длинной рубашкой, украшенной кокетливыми рюшами.
– Догонят дракона? – Настоятельница улыбнулась, но темнота скрыла улыбку. – Вернут дракона? Что ж, пусть попробуют…
– Но матушка… – Ключница решилась сделать несколько опасливых шагов навстречу Настоятельнице. – Вы так спокойны? Девочка сбежала с… – Она снова не справилась с языком и выдохнула сердито и нетерпеливо: – Надо связаться Гнездом! Пусть приструнят своих… Птенцов! – закончила она победно.
– Вряд ли Гнездо когда‑нибудь увидит отступника, – отозвалась Настоятельница. – А если и увидит, значит и Аилика вернется к нам… Или не вернется, – добавила она чуть слышно.
– Матушка… – слабо и недоверчиво пискнула ключница. – Но нельзя же так! Дурной же пример нашим девочкам… Нужно найти, поймать, наказать…
– Не нужно! – неожиданно резко отозвалась Настоятельница, и властные нотки, прозвучавшие в ее негром ком обычно голосе, заставили умолкнуть кудахчущую ключницу. – Не нужно поднимать шума. Обитель спит и пусть спит до утра. Поделать мы ничего не можем… Во всяком случае, сейчас… – И снова голос Настоятельницы угас до зыбкой беззвучности. – Бедная девочка и так наказана. Ее наказание страшнее, чем мы способны придумать, ибо мы можем наказать только плоть, а ее ждут терзания духа… Она сбежала с тем, в чьих жилах течет кровь дракона. Она сама наложила на себя проклятье… Подождем, быть может, скоро мы снова увидим ее здесь… – Настоятельница вернулась к распахнутому в ночь окну, в рамке которого, по‑прежнему, отрешенно мерцало Око Дракона.
Стихло шебуршание недоумевающей ключницы, раздающей хлесткие, как пощечины приказы тем, кого успел разбудить переполох. Озадаченная Обитель засыпала, готовясь утром вскипеть мутным варевом сплетен. Ночной ветер ерошил кроны деревьев, подыскивая себе уютное ложе до следующего вечера.
«Бедная девочка», – повторила про себя Настоятельница, стискивая пальцами маленький талисман в виде дракона. – «Пусть тебе повезет больше…»

Хроники охотника за драконами. Начало весны.

… – Сожалею, – устало, с едва заметной примесью раздражения (которое наверняка кипело у него внутри, но наружу только сочилось, как испарина на камнях) произнес Рнор Стрельник. – Ни одного человека вам в помощь дать не могу. У нас все люди на счету.
За тяжелым письменным столом он смотрелся некстати и неудобно, как зазубренная в боях алебарда на кухне. Вроде и уместно по сути (чем не топор?), но кто ж станет алебардой дрова рубить… Вроде и знатный воин и хороший военачальник в прошлом Рнор Стрельник, но кто ж представлял его на месте городничего?
И ведь справляется. Обладатель тяжелой поступи, массивных, слегка ссутуленных плеч и маленьких, темных глаз под косматыми бровями – ни дать, ни взять лесной медведь – Рнор был человеком умным и проницательным. И не выгонял докучливого знаменитого гостя из своего кабинета, а терпеливо слушал.
За окнами кабинета городничего непрерывно роились бесшумные белые мухи. Снегопад заносил город с самого утра и, похоже, не планировал завершиться и к следующему рассвету.
– Это замечательно, что вы решили продолжить свою работу в городе, – негромко басил городничий, непрерывно вращая в толстых, жестких пальцах хрупкое перо, заточенное так, что оно должно резать бумагу, а не оставлять на ней чернильные линии. – Горожане будут весьма признательны, что такой известный специалист предпочел наш город столичной работе… Мы даже готовы и впредь оплачивать ваше проживание, как почетного…
– Это совершенно излишне, – негромко вставил Робьяр, сам дивясь своей бестактности.
Городничий, наконец, посмотрел на сидящего перед ним человека. Не просто поднял глаза, одаривая собеседника равнодушно‑вежливым взглядом, где досада плотно сплавлена с усталостью. А посмотрел внимательно и оценивающе.
– Вы, наверное, уже заметили, что в городе более чем неспокойно, – произнес он после паузы слегка другим тоном. Робьяр не сразу понял, что из голоса городничего исчезло раздражение, сменившись искренним сожалением. – У меня люди нарасхват, работают без выходных, днем и ночью. Каждый день новое происшествие. Вы видели утреннюю сводку? Если раньше на неделю приходилась одна кража и одна семейная ссора, то сегодня каждый день, то побоище, то поножовщина, то… Обезумели все.
– Я понимаю.
– Не думаю, – угрюмо вздохнул городничий. – Потому что никто ничего толком не понимает.
– Но ведь убийца все еще ходит по городу.
– И десятки новых. Только если ваш убийца затаился до весны и, к счастью, не дает о себе знать, сегодняшние головорезы проявляют большую активность…
– Не мой убийца, – вполголоса поправил Робьяр. – И он вернется.
– Да, мы не забыли о нем. Просто пользуемся тем, что пока хотя бы в этом направлении можно не ждать новых потрясений. Я понимаю, это звучит цинично, но таковы обстоятельства… – Городничий отложил перо и побарабанил пальцами по столешнице. – Впрочем, вам запрещать заниматься своими поисками я не стану. Выпишу вам пропуск туда, куда вы хотите. И разрешаю вам пользоваться всеми личными связями. Если вы уговорите кого‑то из наших работать на вас, то вам повезло. Но послать вам дополнительных людей я не могу… Хотя… – Он задумался, морща переносицу. Вздохнул и добавил неохотно: – Тот парнишка, стажер, что работал с вами… Неуемный такой. Он рвался сам продолжать расследование и все одно не успокоится. Голова горячая. Если хотите, можете взять его в помощь…
– Благодарю.
Робьяр встал, осознавая, что большего он не добьется и в какой‑то степени понимая, что он получил больше ожидаемого. Он пробыл в городе несколько дней, но уже понял, как много переменилось с прошлой осени. Словно с зимой в город вошла иная, злая стужа, что леденит души быстрее, чем северный ветер мир вокруг. Глухое, зябкое напряжение затянуло улицы взамен былой дождливой зыбкости.
А ведь говорят, это один из самых приветливых и красивых городов мира…
– И вот еще что… – произнес Стрельник, тоже поднимаясь из‑за стола и приближаясь к Робьяру – Мне бы очень хотелось, чтобы вы не давали новой пищи для слухов о так называемом темном драконе. Я понимаю, что полностью этого избежать не удастся, поскольку ваше прозвище известно многим, но тем не менее… Уже одних только слухов о том, что вы вернулись в город, будет достаточно, чтобы все, кому не лень сделали соответствующие выводы. Для людей неважно, сколько в них истины… А у нас и без того осложнились отношения с Гнездом. Ссориться с такими соседями более чем неразумно. Да и незачем. Но если вновь по городу поползут слухи о темных, светлых, крапчатых и прочих драконах… Никто не знает, что за куча дерьма тлеет сейчас в моем городе. И мне бы не хотелось, чтобы эту кучу поджигали чужие огни. Тем более драконьи.
– Я не ловлю темных драконов, – неприязненно отозвался Робьяр. – Я разыскиваю преступников. А преступления совершают люди и только люди. Вам ли это не знать?

… – А еще говорят, что у него раньше был дракон, а потом по какой‑то причине покинул его, – возбужденно, интонацией подпрыгивая на каждом слове то вверх, то вниз трещал голос за стеной. – И вот с тех пор, он чует чужих драконов и знает все их повадки. И завидует тем, у кого они есть, а потому гоняется за ними с таким остервенением…
– С остервенением? – мимоходом поразился Робьяр, открывая дверь в комнату с собеседниками.
Собравшиеся в комнате разом дрогнули, кое‑как напялили на лица безразличные выражения и неубедительно сделали вид, что поглощены своим делами. Робьяр, также стараясь сохранить непроницаемое лицо и не позволяя улыбке предательски вылезти наружу, поманил к себе стажера. Стажер, коротавший время в компании болтливых стражей, поднялся, неловко зацепившись за стул. Уши его и без того заметные, сейчас налились пунцовым оттенком.
– Мы поедем в нижний город, – сообщил Робьяр. – Надо расспросить кое‑кого…
До выхода из здания стажер мужественно молчал, борясь с совестью, но затем сдался.
– Простите, господин Робьяр, вы, наверное, слышали…
– Что я завистлив к чужим драконам? – хмыкнул Робьяр. – Я слышал это в своей жизни не один раз. А что?
– Я так не думаю.
– Поздравляю. Это говорит о твоей деликатности и проницательности, – рассеянно отозвался Робьяр, прикидывая, каким путем будет быстрее добраться до нужной точки.
Повисшее за спиной молчание с запутавшимся в нем непроизнесенным вопросом стало таким осязаемым, что он счел необходимым повернуться и посмотреть на растерянную физиономию юноши.
– У меня не было дракона никогда, – устало ответил он. – В моей работе не присутствует ни талант, ни озарение, ни вдохновение. Только упорство и тщательность. Зато этих составляющих очень много. Возможно, именно они позволяют мне находить то, что нужно. Я не вижу мистических картин перед глазами, едва прибываю на место преступления. Но у меня хорошее воображение и я вижу то, что могу себе представить на основе осмотра места действия… Понимаешь? Я не витаю в высших сферах, высматривая драконов. Я долго топаю по земле, копаясь в мусоре и бесконечно спрашивая людей, а затем на основе этого строю собственное видение…
– Но разве это… не талант?
– Не знаю. Наверное, нет. Это тяжкий труд, умение сопоставлять и хорошая память, – он подумал и добавил серьезно: – И знаешь, если полагаться на вещи более надежные, чем вдохновение, то можно достичь неплохих результатов. Если и не летать, то просчитывать траектории полета.
На лице стажера проступило разочарование совершенно детское. Это надо же, волшебства не оказалось… Робьяр тихонько ухмыльнулся, отворачиваясь и возобновляя движение.
– А… – замешкавшийся стажер догнал его и затопал рядом, пытаясь приноровиться к неровному шагу Робьяра. – А зачем мы… в нижний город?
– Я же сказал – займемся расспросами… – Он покопался в обширных карманах пальто, извлекая уже потрепанные копии карт, с большим усилием и затратами добытые в городском архиве. Не то, чтобы архивариусы что‑то скрывали. Просто, как выяснилось, нужные сведения хранились там, где никто не помнил и, соответственно, без дополнительной мзды вспоминать не хотел.
– Это… подземелья. Кажется, верхние уровни, – озадаченно догадался стажер, рассмотрев верхнюю из карт. Поднял лист, второй, третий. Констатировал встревожено. – И это тоже.
– Совершенно верно, – кивнул Робьяр. – Все сохранившиеся схемы. Даже те, что недостоверны. Уникальнейшие документы. Ты, например, знаешь, сколько именно под твоим родным городом подземных этажей?
– Не знаю, – напряженным голосом ответил стажер, скручивая карты в трубку и возвращая владельцу. – И знать не хочу… Мы ведь не полезем туда? – С усилием, явно мучаясь осознанием собственного малодушия выдавил стажер, не глядя на Робьяра.
– Мы поговорим с теми, кто там бывал неоднократно. Например, с пещерниками.
– Так ведь… так их же опрашивали уже не один раз. Не видели они ничего. Да и если видели, то не скажут. И вообще не сознаются, что где‑то бывают дальше собственной улицы. Они все там, в нижнем городе, себе на уме…
– А мы их не о том станем спрашивать, о чем доблестные стражи, – пояснил Робьяр. – И не так.
Он живо и в красках представил себе проведенные «опросы» в нижнем городе. Эдакий штурм и натиск. Грохот кулаков, скрежет зубов, раздражение вперемешку с испугом с обеих сторон.
– Что же вы хотите узнать?
– Тропы, лазы, проходы. Расположение завалов и непроходимых мест. Опасные пути, секретные выходы, скрытые норы… Короче, все, что может рассказать знатный подземник.
– Ха, так они вам и сказали! – непочтительно хмыкнул стажер.
– Я их подкуплю, – пообещал Робьяр. – Многие из них захотели бы иметь некоторые из этих карт в своем владении. Другие хотели бы получить кое‑какие льготы при общении с городскими властями… Возможно, кого‑то слегка запугаю. – В последнем обещании сомнения было на порядок больше, чем уверенности, поэтому он поспешил закруглиться; – Это все детали. Тем более, что особых секретов в верхних уровнях подземелий не содержится. Там побывали даже дилетанты… Из тех, кто похрабрее.
Стажер проглотил случайный укол, как ловуха колючий орех – слегка надулся и осторожно перекатил его внутри себя, оценивая. Снова заалел ушами.
– Мне всего‑то и нужно, получить более‑менее достоверную картину нынешней ситуации в подземельях, – продолжил Робьяр, сделав вид, что ничего не заметил.
– Зачем?
– Затем, что некто ходит по ним. Вряд ли он забирается глубоко – это хлопотно и долго. Скорее всего он пользуется торными путями. А их немного. Я хочу выяснить, где он может ходить, какими путями выбирается на поверхность, как выслеживает свои жертвы. Мне все равно, видел ли его кто‑то внизу своими глазами. Не имеет значения, оставил он там какие‑то следы или нет. Мы должны определить, где его могли видеть и где он мог оставить следы, даже если их не существует… Понимаешь?
– Не очень, – сознался стажер.

То, что корень ядовитого растения следовало искать не в этом городе они предполагали давно. Очень возможно, что убийца прибыл откуда‑то извне, поскольку до прошлого года ничего и близко похожего по стилю преступления в городе не происходило. И даже была проведена работа по выявлению приезжих. Но поверхностная, потому что вычислить всех прибывающих немыслимо.
Робьяр взялся за это сам. Хотел потратить пару недель – вышло значительно больше. Вернуться удалось только в разгар зимы.
Он, воспользовавшись давними связями, разослал гонцов по городским архивам, снимая копии со всех нераскрытых дел за последние десятка три лет. Раскинул сеть, бессовестно пользуясь знакомствами и доводя запутавшихся в ней людей до нервного срыва, чтобы получить то, что ему нужно. А зацепившись за то, что показалось интересным, несся в нужное место сам… Чаще всего бесполезно тратя время и деньги. Пока однажды не нашел то, что хотел. Описание место действия, способ удушения, жертва… А в памяти откликнулось эхом присланная кем‑то заметка из газеты. Только газета не знала того, что знали местные стражи, а потому заметка показалась Робьяру случайной и неинтересной тогда, при получении. И лишь тот, кто прислал ее видел связь и мог надеяться на проницательность сыщика.
Увы, намек был слишком прозрачен. Понадобилось много времени и усилий, чтобы увидеть его.
Робьяр сам съездил в городок, где обнаружили первую жертву. Там он заново опросил всех, кто имел хоть какое‑то отношение к давним событиям. Он рыскал по незнакомым улицам, высматривая, вынюхивая, выискивая, подмечая и запоминая.
И, удовлетворенный, вернулся в город у реки, теперь уже зная, что ищет.

Хроники охотника за драконами. Несколькими днями раньше.

За окнами сумерки незаметно плавились, таяли, превращались в чернильную мглу. Лампа на столе помаргивала огоньком за стеклянным, фигурным колпаком, рождая причудливые, шевелящиеся тени на стенах. Круг света разрастался, воюя с темнотой, захватывая все большую территорию, заливая золотым сиянием ворохи бумаг на столе и сгорбленную фигуру человека, сидящего рядом в кресле. Но тени, затаившиеся за зыбким царством света, становились плотнее и отчетливее.
…Аккуратные, по линеечке, и косые, подпрыгивающие строчки. Каллиграфические и безобразно‑неразборчивые почерки. Разноцветные чернила, линованная и простая бумага. Сотни листов – разлохмаченных, строгих, с официальными печатями, фирменные бланки, клетчатые тетрадные листки.
Робьяр, морщась, до рези в глазах вглядывался в чужие записи бесконечных опросов, восстанавливая теперь уже утраченные впечатления от прошедшего. Свои и чужие.
«…со слов Бигона Веро колодец в его дворе давно не действует и закрыт сверху каменной плитой. А разводы грязи на ней и следы вокруг оставляют бродячие животные, которых он подкармливает…»; «…де, местные жители видели некое чудовище, размахом крыльев великое и безобразное. Но доверять рассказам очевидцев затруднительно, поскольку их описание точь‑в‑точь совпадает с описанием зверя зловредного из местной легенды…»; «По утверждению Амиллы Биток, соседка ее ведет странный образ жизни, регулярно отлучается по ночам в неизвестном направлении. С соседями общается мало, поскольку угрюма и злоблива от природы…»; «Жители дома 14 по улице Перевертышей считают необходимым довести до сведения патрульной службы, что в их доме поселился подозрительный человек, который не ходит на службу и не имеет явных источников дохода, однако находит средства на безбедную жизнь и…»; «…по впечатлению Савины Магр незнакомец вел себя безобидно, собирал травы и грибы, проводил много времени в рощице за ее домом и ничего предосудительного о господине Хавтоне она сказать не может…»; «…расследованием установлено, что Ар Хавтон является почетным членом Академии Травоведения и занимается по заказу кафедры травологии сбором гербариев. Характеризуется положительно…»; «По рассказу Икора Гоблина, страдающего бессонницей, он якобы видел, как его соседи из дома справа и из дома через улицу возвращались под утро с разницей в два часа…»; «…вызов наряда окончился безрезультатно. В указанном месте не обнаружены следы преступления. Обнаружены следы пребывания одного человека, предположительно мужчины, но…»; «Жители Желтого тупика обеспокоены ночными, так называемыми „завываниями“, кои издает неведомое существо…».
Безжизненные записи обретали неведомую силу. Строчки свивались, тянули одна другую, цеплялись завитками букв, соединялись, забивая для крепости гвоздики точек, Темнели и растворялись ненужные. Наливались соком и яркостью важные, словно артерии, наполненные живой кровью… К сердцу, к мозгу.
И написанное обретало звук:
«…ходили чужие, а как же, да кто ж их разберет. Толи люди, то ли полукровки. Рыбу ловили…»
«…чудной он какой‑то. Все время себе на уме. Никогда не остановится поболтать там, новостями обменятся. Вечно у него дела, вечно он погружен в свои, уже не знаю какие, размышления…»
«…соседка‑то моя чистая ведьма. Вы уж ее проверьте, она постоянно чего‑то ворожит, до утра у нее свет в окнах, а все знают, какое топливо‑то нынче дорогое, разве может честный человек столько заработать, чтобы всю ночь дом освещать?..»
«…говорят, что если люди злы и безжалостны друг к другу, то они и порождают этих темных тварей, что зовутся „темными драконами“…»
«…Да я про него почти ничего не знаю. Ведет себя, как все вроде. Живет своей жизнью. Чтобы там словечком перекинуться с соседями – это редко. Вечно, то в книжку уткнется, то спешит куда‑то. Ничего про себя не рассказывает и про других не спрашивает. Видно неинтересны мы ему. А так человек, как человек. Только взгляд у него странный… Какой? Ну я не знаю, как сказать. Ну вроде как не от мира сего… У них у всех такой. У кого? Да у этих, что драконами меченые…»
«Нет, ничего не видели. У нас район спокойный, если кто чужой объявится, мы мигом докладываем в караульную службу…»
Добрые и приветливые жители славного города…
Немногочисленные вещи в конвертах из пергаментной бумаги дожидались своего часа. Терпеливые и покорные, таящие в своем молчании тайну. Собственно, по настоящему интересен был только один предмет – плотный, уже засохший и заскорузлый ком мятой бумаги. Бесформенный, раздавленный… Робьяр потянул за один из уголков, выпрямляя и пытаясь увидеть то, что заметил тогда, в лесу. Плотно слежавшаяся бумага поддавалась неохотно, но все‑таки расправлялась… Вот это голова с острым клювом, вот это скомканное крыло, вот это хвост… Сложенная из бумаги фигурка. Птица? Дракон? Или нет ничего, и этот комок просто случайно обронил прохожий, да затоптали другие?
А вот и рисунок. Смутный. Робьяр вспомнил художницу – глухонемую, но очень наблюдательную девушку. Они долго пытались объясниться с помощью подруги художницы. И Робьяр вспомнил свое почти болезненное нетерпение, когда он наблюдал за легкими и уверенными движениями девушки, взявшейся нарисовать встреченного ею незнакомца… И свое разочарование. Потому что рисунок был сделан мастерски, но в совершенно особом стиле, не позволявшем сразу опознать нарисованного человека. Девушка рисовала не самого человека, а связанные с ним ощущения. Глухонемая художница виновато пожала плечами, заметив его растерянность. Одно было очевидно – встретившийся незнакомец напугал девушку изрядно. От рисунка тянуло стылой, нечеловеческой, смертоносной мощью.
Еще предметы – с виду важные, но на самом деле ненужные, глухо молчащие, слепые, как гипсовые болванки. Форма есть, а по сути – ничего. Положить обратно в конверт и забыть.
И снова лица, лица, лица… Молодые и старые. Человеческие и не совсем. Заплаканные, искаженные гневом и болью, равнодушные, усталые.
Голоса и жесты. Резкие, слабые, эмоциональные, скупые, агрессивные, вялые…
«…не знаю, что показалось мне странным. Вроде бы человек, как человек, но он там посмотрел, что у меня будто обмерло все внутри…» – возбужденное женское лицо, обведенные ярким карандашом веки.
«Нет, муж мой никуда вечером не отлучался», – тусклый взгляд серых глаз. Лицо, словно маска. Волосы скучно стянуты назад.
«Да, это моя работа, но таких башмаков я за год десятками продаю, откуда мне знать, чьи это?..» – угрюмо басит сапожник, не поднимая глаз на вошедших. И ловко вгоняет тонкие гвоздики в подметку чьего‑то сапога. – «Арестовывайте, коли хотите…»
«…девочка моя умница была. Никогда никуда одна не ходила. Вечерами дома, за шитьем» – заплаканное, нет, буквально стертое слезами, лицо. Непрерывные слезы вымыли новые морщины, как вымывает весенняя вода землю из трещин скал.
«…человек он был грошовый, и смерть его дешевая. Туда ему и дорога…» –безразличная, испитая мужская физиономия с тусклым взглядом. Только заскорузлые руки непрерывно мнут кожаную шапку.
«…нет, здесь дорога перекрыта, только с улицы Верховых можно войти. Там такой удобный лаз, сверху‑то его и не видно почти. Нужно место приметное знать…» – косматый степенный пещерник щурит желтые глаза и явно мается на свету.
«…убирайтесь! Как вы смеете нас тревожить? Бездари и мерзавцы, неспособные сначала защитить людей, а потом найти того, кто ходит под вашим носом… Вон из моего дома!» – скрежещет мужчина, выставив перед собой в жесте отвращения руки в дорогих перчатках. Искажено гневом полное, белое лицо. Подрагивают отвисшие щеки и второй подбородок. Маленькие глазки прячутся в складках век… А взгляд застывший, почти неживой от безвозвратной потери. Только ненависть плещется в нем, как кипящая смола в каменной чаше.
«…вчера? Да, как раз накануне того, как девочку бедную нашли, мне сын сказывал, что видали они вроде человека какого. Он в дыру нырял, что у нас заместо старого колодца отрыли, да затем бросили. Мы раньше туда мусор хотели кидать, а потом боязно стало…» – Светловолосая, тревожно и растерянно улыбающаяся женщина то и дело нервно поправляет выпадающую из прически прядку, Шарит невольно взглядом по двору, выискивая за спинами гостей играющего сына.
А сын, такой же светлый, курносый, конопатый трещит без умолку, не спуская восторженных глаз с галунов стражей:
«…мы с Линьком на заднем дворе играли. Только вы маме не скажете? Мы потом к реке хотели спуститься, чтобы лягух наловить… Ну и что, что холодно! Зимние лягухи терпеливые, до самого снега можно найти… А там и видели, как он в дыру лез. Там не дыра на самом деле, а лаз, мы смотрели… Вы маме не скажете?..»
«…ну чего‑о! Ну дядька, как дядька… Темно было…» – противно ноет тот самый Линек, норовя быстрее вывернутся и сбежать.
«Дракон. Я вам говорю, дракон там был. Может, и не видал я чего в этой жизни, но уж дракона‑то различу…», – уверенно, без тени сомнения говорит сухонький старичок в очках и профессорской мантии, опираясь на палку из стеклянного дерева. Набалдашник палки выполнен в виде стилизованной драконьей головы.
«…кровь‑то драконья все равно что порченная. Не будет жизни тому, на кого дракон взглянул. Вот точно тебе говорю. Знакомый у меня был, а у него жена. Вот из тех, про кого говорят драконьим крылом задетая. А по‑простому – блаженная. Ну, то есть она вроде с виду нормальная, и хозяйство у нее в порядке, и дети ухожены, и мужу в ласке не отказывает, да только… Странная она была. Другая бы жила и радовалась – дом полная чаша, муж выпивает в меру, дети все как один мастеровитые. А она молчит и молчит. И смотрит так, словно видит что‑то другое все время. Иногда уйдет от всех, в лес, и сидит там часами. Вроде улыбается, а что‑то ей не в радость. Книжки все просила мужа с ярмарки привозить, А он‑то дурак и возил, хотя всем известно – в книгах самая отрава. Вот женино‑то гнилое нутро он теми книжками все больше травил. Она как почитает книжку, да так потом сама не своя ходит.
И никто ведь понять не мог, чего ей надо. Вроде и живут получше многих, и все при ней, а не было ей счастья. Вот старухи‑то и говорили, что дракон ей душу отравил, а через душу ту и весь мир казался бедной женщине не таким, как нужно. Вроде как смотрела она на него драконьими глазами и оттого обычной человеческой радости разглядеть не могла… Как вы считаете, господин сыщик, вы же говорят за драконами охотитесь, значит знать должны?»
И еще бумаги…
Сплетения сотен разноцветных линий на желтоватом фоне схем городских подземелий. Сходятся, разбегаются, пересекаются, образуя разноцветные клубки и звездочки, свиваются в спирали и кольца, стягиваются в узлы, убегают за пределы чертежа…
Комната плавает в клубах табачного дыма. Синеватый туман растекается, размывая очертания предметов. Тусклая, уставшая лампа рождает янтарное сияние, заливая чертежи неярким светом и кажется, что цветные линии всплывают над бумагой, смешиваются с дымом и переплетаются прямо в воздухе – тонкие, зыбкие змеи… Те, что спешат туда; те, что дремлют, выжидая; те, что мертвы давно…
Где те, что знают путь? Что насыщены ядом чужого присутствия. Что отравлены его дыханием и смертоносным вожделением?
Робьяр запускает пальцы в шевелящийся, призрачный клубок…
И скучные схемы обретают смысл. Бесконечная путаница линий неожиданно свивается в единое плотное кольцо, охватывая болезненной каймой единственный городской район… Язва. Разноголосица чужих рассказов растворяется, оседая мутным илом на дно и оставшиеся на поверхности реплики звонки и ясны, цепляются друг за друга, тянут, выстраиваясь в связное описание… Множество лиц гаснет, теряясь во мраке забвения, оставляя только нужное…
Здесь Он обитает, потому что…
Он видели именно его, потому что…
Она знает, кто Он, потому что…
Дракон не оставляет следов. Зато следы оставляет человек. А человек реален. Он не способен стать невидимым и неощутимым. Значит, его видят другие – например, вездесущие и наблюдательные дети. Он не может просочиться через непроходимые завалы, значит будет ходить только там, где это возможно. Он не живет в безлюдном пространстве, значит кто‑то живет рядом с ним и все знает… И как человек он совершает ошибки, по которым его можно найти. Выследить.
«…он якобы видел, как его соседи из дома справа и из дома через улицу возвращались под утро с разницей в два часа…», «…ага, там и видели, как он дыру лез», «…мой муж был дома…», «нет, здесь дорога перекрыта, только с улицы Верховых можно войти…», «говорят, что если люди злы и безжалостны друг к другу, то они и порождают этих темных тварей»…
То, что было зыбким, эфемерным, рассеянным по множеству источников, наконец, складывается, как мозаика. Одно к другому… Робьяр наклоняет голову, сцепляя пальцы на затылке и щурясь, вглядывается в бумаги перед собой. И не видит, как над ним, в шевелящемся плотном дыму молча раскрывает мощные крылья невозможная фигура, сотканная из выдумки, бреда, теорий, закрепленная фактами и логикой, оживленная желанием и яростью, вдохновленная надеждой.
… А может, и нет ее вовсе. И просто танцуют на стенах подвижные тени.

Восемь дней до Праздника

Чешуйчатая, буро‑серебристая тварь размером с восьминога, с деловитой сосредоточенностью карабкалась по ветке белоцвета, пытаясь добраться до полураспустившихся бутонов. Слишком тонкая ветка каждый раз круто изгибалась под тяжестью твари, и буро‑серебристый падал на землю. Пару секунд он лежал, ошалело шевеля лапками, потом переворачивался, встряхивался и бодрой рысью бежал к исходной точке, начинать все сначала. Поразительно бессмысленное упорство. Или, может быть, он так развлекается? Чем не качели?..
«Поразительно, сколь бессмысленно много ты потратил времени наблюдая за этой козявкой, – заметил дракон, – вместо того, чтобы закончить нужное дело»
– Кому нужное? – вздохнул я лениво. – Тебе? Вот и заканчивай…
Ветер меланхолично шелестел листами бумаги, в раскрытой и забытой папке. Ветер был первым ценителем величайшего произведения, начертанного на этих листах и долженствующего служить моей дипломной, выпускной работой. В папке затаилась почти законченная симфония для… А, какая разница? Я так и не притронулся к ней с тех пор, как пришел сюда. Просто валялся на подсушенном солнцем пригорке и любовался синим небом, подрастающей вокруг зеленью, жучками, паучками, наслаждаясь тишиной… Чуял, что все это скоро закончится.
– Привет, отшельник! – легкая ладонь опустилась мне на спину. – Бездельничаем? – Джеанна присела рядом, подобрав ноги. – Можно побездельничать с тобой?
– Сколько угодно, – разрешил я. – Поглядим, как долго сумеешь выдержать.
– Во всяком случае, здесь лучше, чем там! – она кивнула подбородком назад, в сторону оставшегося позади Гнезда, и светлые волосы, перетянутые шнурком, рассыпались по плечам, искрясь на солнце. – Не могу больше, – пожаловалась Джеанна, – все с ума посходили.
– Просто ты отвыкла от хорошей компании.
– Может быть, – согласилась она безропотно, хотя могла и поспорить. Компании, особенно те, в которых она становилась центром внимания, Джеанна очень уважала. Однако компании – компаниям рознь. Нет ничего утомительнее слишком задержавшихся гостей. Пусть даже у них есть весьма серьезные основания для задержки.
Прошедшей зимой было сожжено шесть Гнезд. Четыре из них располагались очень далеко на периферии, но два были совсем рядом. Причины пожаров назывались разные, но даже самому закоренелому тугодуму становилось ясно, что одновременно (под утро дня Исхода, начавшего много веков назад Великую войну) шесть домов случайно не вспыхнут. Большинство их обитателей уцелело, хотя и осталось без крова, поэтому поначалу их приютили местные жители, а потом разобрали по окрестным Гнездам. К нам тоже прибыли постояльцы, немного, но вполне достаточно, чтобы осложнить привычный быт. Обладание драконом никогда не гарантировало покладистость нрава, скорее даже наоборот. За годы, проведенные под одной крышей, мы успели привыкнуть к извивам своих характеров, но приспосабливаться к чужим!.. Впрочем, среди новоприбывших были и славные ребята. Не говоря уже о девушках.
А еще эта предпраздничная суета!
– Кир, – все тем же смирным тоном, предвещающим новые хлопоты и беспокойства, заговорила Джеанна, – как я погляжу, в данный момент ты не занят ничем важным…
– Неправда, – возразил я, немедленно насторожившись. – Я созерцаю природу, дабы внести в свое дипломное сочинение ноту лирики и…
– Может быть ты внесешь в свой диплом ноту городских настроений? – предложила Джеанна
– Ни в коем случае, – пробормотал я. – Я пытаюсь создать радостное, жизнеутверждающее произведение, рождающее в слушателе только светлое и чистое…
– Ты? – с сомнением переспросила Джеанна, поднимая стопку исписанных листков и вглядываясь в них. Я отобрал у нее добычу.
– Оставьте свой скептицизм, сударыня… Что ты забыла в Городе?
– Есть у меня небольшое срочное дело.
– Возьми в сопровождающие кого‑нибудь из своих м‑м… поклонников…
– Я не хочу брать с собой никого из моих «м‑м‑поклонников», – прохладно ответила Джеанна, – иначе я бы не стала разыскивать тебя в этих кустах, – она поднялась на ноги, – но, безусловно, если ты так занят, что не можешь…
Я неохотно встал вслед за ней, отряхивая налипшие прошлогодние травинки, и пробормотал:
– С другой стороны, элементы меланхолии, нервозности и безосновательной агрессин в моей симфонии внесут свежую струю в произведение и подчеркнут общее впечатление счастья и всеблагости…

Город изменился. Теперь это не смели отрицать даже самые оптимистично настроенные или закоренелые скептики. Город насторожился и притих, выжидая. Город молчал, глядя на окружающий мир темными окнами, за которыми таился страх и тревога. Он готовился к чему‑то…
Внешне – все, как всегда. По сути – совсем иначе.
Обычно перед Праздником Город заполняли скоморохи, цыгане, фокусники и прочий подобный люд. Сейчас их тоже хватало, но недоставало оживления и веселья, которым сопровождалось их появление на улицах. Горожане косились на них в лучшем случае с недоумением и досадой. В худшем с угрюмым раздражением или злостью. Даже дети старались обходить чужаков подальше, не дожидаясь материнского окрика. Куда‑то исчезли, словно провалились, карманные воришки из пронырливого мелкого народца, настоящий бич большого города. Видимо судьба их наспех утопленных в бочках с дождевой водой собратьев подействовала лучше любых пустых угроз сил правопорядка. Причем, в проточную воду окунали неудачливых воришек и раньше, да только не до смерти…
Появилось оружие. Не бестолковое, парадное, коим любили бряцать в праздничные времена ветераны очисток северных лесов и гор от разной нечисти, а незаметное, скромно притороченное к поясам, но оттого лишь более эффективное – ножи, трости с шипами или спрятанными лезвиями, Я заметил даже один самострел. Много оружия привезли в Город прибывающие на Праздник люди, вынужденные по дороге необычайно часто защищать себя от расплодившейся за зиму нежити. Собственно, для того и горожане вооружились – нечисть осмелела, поговаривали, что отдельных представителей ночной армии вылавливали даже в центре. Врали, скорее всего, но…
Впрочем, к Празднику Город тоже успевал готовиться. Улицы расчищали и украшали. Заново подкрашивали дома. Оборудовали ночлеги для ежедневно прибывающих гостей. Все же требовалось нечто большее, чтобы разрушить вековую традицию отмечать день Растаявшего Снега. Считается, что именно в этот день был подписан договор о союзе между людьми и драконами. Название, конечно, символическое, обозначающее скорее окончание холодных времен, чем смену погоды, но издавна начало Праздника старались назначить на день, когда снег и впрямь везде исчезал.
Только отчего‑то в этом году и начало Праздника смазывалось, хотя давно уже зазеленели деревья, и трава поднялась во весь рост. Магистрат, не надеясь на природу, утвердил дату начала торжества, приготовление шли полным ходом, приезжие начали стекаться, но в лощине, возле реки, в тени старых деревьев все еще лежал грязный, ноздреватый, серый и упорный снег. И все ждали, пока он, наконец, истечет мутными ручейками. Особо нетерпеливые предлагали даже вручную разгрести его и вынести на солнце… Но это противоречило традиции, и пока все честно наблюдали.
– Прелестная барышня, позвольте подарить вам этот цветок, увы, слишком невзрачный и не достойный вашего восхитительного взора… – Высокий, сутулый человек с небесно‑голубыми, серьезными глазами, протянул улыбнувшейся Джеанне поздний белоснежный превозвесник, отвесил светский поклон и пошел дальше, опустив голову и рассматривая мостовую у себя под ногами.
– А ты знаешь, что превозвесник гибнет в ту же секунду, как его сорвали, если его сорвать с корыстной целью? – задумчиво спросила Джеанна, поглаживая пальцем свежие, узкие лепестки. – Цветок еще называют Слезой Хранящего и по преданию, наш мир разрушится в тот миг, когда умрет последний цветок…
– Я слышал, что превозвесник служит основным компонентом в составе одного из самых сильнодействующих дурманящих сборов, и что человек, попробовавший экстракт из этого растения, лишается собственной воли, – сообщил я рассеянно, строя самую мрачную из возможных гримасу и строго глядя на раскрывшего рот паренька с молочным бидоном, который в свою очередь таращился на мою спутницу. – Говорят, до Войны его пытались разводить, но безуспешно. Превозвесник невозможно вырастить искусственно… К счастью, наверное.
Джеанна недоверчиво хмыкнула и вплела цветок в прядку волос. Зеленые глаза сверкали отраженными солнечными искрами, на губах девушка таяла мечтательная и оттого вдвойне притягательная улыбка, завораживающая не хуже иного дурмана. Даже мелкий рогатый пушистик, устроившийся на наружном подоконнике ближайшего дома, присвистнул, приподнялся на задних лапках и едва не кувыркнулся вниз.
Паренек уронил бидон, густо побагровел и, косолапя, помчался догонять гремящий сосуд, прытко покатившийся по слегка наклонной мостовой.
… На площади Воронов мы с любопытством задержались возле уличного лектора, кои наводнили город с началом весны. Говорят, по распоряжению самого городского Главы, Для общего просвещения масс и снятия напряженности.
Гнездо оторопело промолчало в ответ на такую неожиданную инициативу. И, похоже, напрасно…
Вокруг щуплого, невысокого человека в лекторской мантии и остроконечной шапке скопилось человек пятнадцать. В основном домохозяйки и приезжие. Лениво слушали, позевывая и сплевывая шелуху от семечек. Пытались простодушно угостить семечками лектора. Тот сбивался и виновато тер лоб с залысинами, видно пытаясь наскрести нужную мысль.
Паузой воспользовался некто любопытный.
– Скажите, пожалуйста, господин лектор, а это правда, что все владельца драконов должны быть… э‑э, чисты перед ними? Ну, то есть все плотские контакты им запрещены? – начинавшая расползаться аудитория внезапно встрепенулась, услышав вопрос.
– О, это одна из самых распространенных иллюзий о драконах, – оживился в свою очередь владелец важной, хотя и слегка побитой молью мантии. – Она имеет под собой некоторые реальные обоснования, но, боюсь, совсем не те, что привыкли вкладывать в них обыватели…
– Говорят, что драконы ревнивы? – звонко спросила какая‑то нарядная девушка, выжидающе покосившись на своего кавалера.
– Именно! – обрадовался невесть чему лектор. – Но опять‑таки совсем не в общепринятом смысле! Поясню поподробнее… Людская молва давно твердит, что драконы требуют от своих всадником девственности, самоотверженности, одиночества. Всадник служит дракону, дракон служит всаднику. Это истинная правда, но только понятие девственности, самоотверженности, одиночества следует брать широко. Не в прямом смысле. Иначе у владельцев драконов никогда бы не появлялись дети… – Лектор умолк на пару секунд, надеясь вызвать смех зала, но наткнувшись на внимательные и серьезные взгляды, скомкал нарождающуюся улыбку и поспешил продолжить. – Девственность в данном случае следует рассматривать не в плотском, а в духовном смысле. Совершенно не имеет значения, какую жизнь ведет творец, если это не мешает его творчеству. Но зачастую та энергия, что уходит у человека на, например, любовь является по сути той же самой энергией, что нужна творцу для работы. Вот как раз это и не приемлют драконы. Как говорится, у художника каждый ребенок – это ненаписанная картина. То же касается самоотверженности. Как много соблазнов для людей в этом мире… От каких удовольствий зачастую отказываются владельцы драконов, чтобы творить? А одиночество? Вы замечали, что даже в толпе мы иногда безошибочно способны увидеть того, кто отмечен драконом? У него даже взгляд иной… Ведь не зря же дар драконов иногда зовут проклятьем. Творчество поглощает тебя целиком, забирая все силы, внимание, энергию, заставляет отдаваться всей своей сутью, забывая обо всем ином. Как любовь. Как ненависть…
– Это он чего говорит? – тихонько шепнула женщина с корзинкой полной зелени своей подруге. – Что‑то я не пойму…
– Это он про то, что они дите променяют на картину! – авторитетно ответила ей подруга.
– То есть вы хотите сказать, что владельцы драконов не способны полюбить никого, кроме своих драконов? – спросил торговец с лотком карамели на шее, остановившийся, чтобы передохнуть.
– Не совсем так. Просто тому, кто хочет жить с владельцем дракона, придется мириться с тем, что и делить любимого всегда придется с драконом.
– Но зачем отказываться от всего ради… Ради чего?
– Те в ком течет кровь дракона, могут управлять великой силой. Практически божественной. Они способны творить. Способны познать «полет», наслаждение им. Могут создать нечто Иное, что не существовало до них. Разве это не прерогатива всевышних? Но богам, как известно, не подходит бывшее в употреблении, а посему они требуют от человека всю его суть навсегда в единоличное владение…
– Я ж говорю – нелюди… – пробормотал кто‑то удовлетворенно.
На кон нам это самое «иное». Пусть чего полезного создадут…
– Значит, сказки верно говорят. Для драконов люди – рабы?
Лектор растерялся.
– Нет, нет! Это не рабство! Это… другое. – Он беспомощно и смятенно вглядывался в аудиторию, машинально оглаживая залысины. Как объяснить то, что необъяснимо? И к тому же… А вдруг они правы?
Джеанна потащила меня прочь. На ее лице стремительно таяло странное выражение. Кажется, она давилась смехом.
Раньше я такого не замечал, но сейчас люди в городе норовили сбиться в стайки, стекались другу к другу, образуя небольшие или весьма обширные толкучки, как масло в чашке с водой. Здесь обменивались новостями; там о чем‑то кричали, размахивая руками и обдавая друг друга хлесткими ругательствами, как нечистотами и каждый даже случайный прохожий шел дальше, будто испачкавшись; вот тут вроде бы мирно веселились, катая детей на деревянных лошадках, а уже за следующим поворотом угрюмо митинговали… Обходя очередную такую ощетиненную и ощеренную амебу посреди проспекта, мы вынужденно взобрались по пологим ступеням Большой Городской Библиотеки.
– Наконец‑то! – на нас налетела какая‑то взбудораженная женщина. – Вас Дано послал? Списки в шестой комнате…
– Какие списки?
– Вы же в оцепление?
– Нет, мы просто случайно…
– А, – разочарованная женщина отступилась. – Простите, я подумала, что вы оцепление…
– Какое еще оцепление?
Три дня назад какие‑то мерзавцы пытались разорить и поджечь Библиотеку, – неохотно сообщила женщина, уже высматривая кого‑то в крикливой толпе неподалеку. – Об этом еще в газетах писали, не читали? Так со всего города к нам добровольцы приходят, чтобы стеречь библиотеку по ночам.
– А чем им библиотека‑то не угодила?
– Ну как же, – удивилась женщина. – Первейший рассадник заразы.
– В Гнезде знают?
– При чем тут Гнездо? – неожиданно угрюмо осведомился какой‑то парень, поднимавшийся по ступенькам к библиотеке и ухвативший конец разговора. – Мы тут и сами разберемся. Или по‑вашему в городе нет нормальных людей, которые не позволят всяким уродам жечь книги?
… Городские улицы пустеют только под утро, да и то не окончательно, а сегодня днем, за несколько дней до Праздника здесь было не протолкнуться. Это только Джеанна могла не замечать толпы, легко лавируя между людьми, как юркая лодочка в стремнине горной реки. В самом худшем случае она небрежно отодвигала нерасторопного в сторону, и тот, в ярости обернувшись, тут же смолкал, жадно рассматривая ее и плотоядно облизываясь. Естественно, я бы этот фокус вряд ли сумел бы воспроизвести. Лучше не пытаться. Поэтому, когда мне вконец надоело извиняться или обмениваться с наглецами гневными взорами, я выдернул Джеанну из столпотворения и вытащил ее в проулок.
– Куда нам? К центру? Пойдем в обход…
На набережной, увидев скопление людей, молчаливо рассматривающих что‑то, я испытал непреодолимое и неприятное ощущение повторяющегося сна. Сначала цветы, потом набережная, потом… Новый труп?
Дурные предчувствия оправдались. На берегу лежало тело. Не совсем там, где в прошлый раз. Точнее совсем не там. Да и тело на этот раз было хоть и обезображено, но узнаваемо – женщина, довольно молодая. Ее вытащили из воды, поэтому крови совсем не было, несмотря на страшные разверстые раны. Похоже, нашли ее только что, и угрюмые стражники с баграми продолжали бродить вдоль забранной в камень кромки берега, пытаясь обнаружить еще что‑нибудь в взбаламученной воде. Один из стражей беседовал в сторонке с рыдающей пожилой женщиной, прижимающей к себе беловолосого мальчишку, который норовил вывернуться из захвата и поглазеть на лежащее тело.
– …жила она тут неподалеку, – говорил скорбный старушечий голос. – Травница известная. Умелица редкая, да нрава склочного. Говорили же ей не ходить одной, а она только усмехалась. Даже палку с собой никогда не брала. Твердила, что травы не любят, мол, мертвого…
– Будь с ней хоть самострел, а от такого чудища не убережешься, – возразили старухе.
– А что за чудище? – заинтересовался кто‑то из опоздавших. – Неужто видали кого?
– Вон Ринна и видала, – крепкий рыжий, как огонь, мужчина кивнул в сторону рыдающей женщины. – Да и не она одна.
– Что? Что видала? – в толпе заметно оживились.
– «Что, что», – огрызнулся он недовольно, явно не желая развивать тему самостоятельно. – Будто сами не знаете. Кто еще мог так погрызть бедняжку?
– Лиходак, что ли? – неуверенно предположил какой‑то человек в полосатой куртке, явно из приезжих, и на него немедленно зацыкали и зашипели, поливая презрением.
– Сам ты «лиходак»!.. Скажешь тоже, деревня!.. Эх, ты, темнота! Вот такие вечно и попадаются им…
– Кому? – шепотом спросил ошеломленный Полосатый, но на него уже не обращали внимания.
– … кто ж их знает?.. А по‑твоему, почему он кружат над головами день за днем? Уж не добычу ли высматривают?.. Ладно, может я и хватил, но ведь непонятно же ничего!.. Смута от них, и беды… Урожай плохой, а кто говорил… Не все, но многие из них, обратились во тьму, служат ей, а тьма – известное дело, требует жертв… у кого еще есть такие зубы?.. А ты лично знаешь, что им потребно?..
– И то верно! Кто знает, может, они уже давно и не люди, а так, куклы драконов? Вот я сам слыхал, как один сознавался – мол, его будто некая сила свыше заставляет стихи писать. Будто нашептывает то ночью, то днем. Он говорит, это вдохновение. А чье? Вдохнул‑то кто?
Слушатели внимали благоговейно и с наслаждением ужасались, передавая друг другу взгляды, выражение лиц и жесты, как заразу. Еще минуту назад кто‑то недоуменно пожимал плечами, но захваченный общим настроением теперь уже цокал языком, округлял глаза и беспокойно кивал, торопясь поддакнуть.
– Правильно! Они ж иной раз такое сотворят, что простому человеческому умишке‑то и сроду не додуматься…
Джеанна смотрела на них. Зеленые глаза недобро сощурились. Вся она в этот момент была, как напружиненная, свернувшаяся змея, готовая к атаке. Миг – и она вонзит ядовитый зуб в нерасторопного олуха. Я отрицательно качнул головой, но она лишь усмехнулась уголком рта.
– Все беды от них, – негромко говорила невысокая женщина средних лет, зябко кутающаяся в шерстяную кофту грубой домашней вязки. Ее соседи слушали, изредка косясь на хмурых стражей у воды и на обмякшее тело на камнях набережной. – Всегда так было, только никто не помнит уже. И Война‑то началась от того, что люди не мог ли уже выносить засилье проклятых тварей. Только потом забыли об этом. Выставили их мучениками. А ведь они чужие! Что им наши страдания? Она даже своих выкормышей ненавидят, это всем известно…
– Что вам известно? – едва не шипя от злости, осведомилась Джеанна, оборачиваясь к женщине.
– А все! – ничуть не смутившись отозвалась та, спокойно и самодовольно встретив взгляд девушки. – И о нравах в Гнездах, и о рабах безмозглых и надменных, которые воображают себя хозяевами, и о том, как крылатые твари извращают и развращают тех, кто служит им и какой ценой плачено за власть… Про то знающие люди завсегда говорили.
– Какую власть? – выдохнула Джеанна. – Какие рабы? Как вам не стыдно нести такую чепуху?
– А ты, видно, из них? – совсем негромко спросила женщина, но отчего‑то все другие разговоры внезапно смолкли, – Конечно, из них. Значок спрятала и думала никто не признает?
Джеанна задохнулась от гнева. Значок с драконом она не носила почти никогда, но в день, когда ректорат рекомендовал снять значки с полетных курток, в избежание возможных неприятных инцидентов (в тот день стало известно, что нашли Маркра, с вырезанным сердцем), Джеанна демонстративно нацепила значок, мотивировав это тем, что желает отличаться от подонков, которые сотворили это с десятилетним мальчиком и от трусливых мерзавцев, которые не посмели остановить их. С тех пор она не снимала его, но сегодня, забрав из стирки комбинезон, просто забыла прицепить драконника обратно.
– И нечего эыркать на меня, ишь вызверилась, бесстыжая, – все так же ровно проговорила маленькая женщина, глядя на Джеанну снизу вверх. – Юбку сначала надень, вместо штанов. Ты же девица… или, кто ты там, – пробормотала она себе под нос.
Почему‑то именно это вдруг успокоило Джеанну. Она и в самом деле перестала сверкать глазами, прикрыла жесткую зелень взора ресницами, почти улыбнулась. Кажется, только я заметил, как побелели ее стиснутые кулаки.
– Вы не правы, – мягко сказала она. – Не правы, пытаясь оскорбить меня, и дважды не правы, пытаясь оскорбить драконов.
– Это почему же она не права? – осведомился рыжий мужчина, тут же смешался и уточнил: – То есть, я хотел сказать, что на ваш счет она может и не права, но вот драконы…
– А что – «драконы»? – спросили у меня из‑за спины. Мельком обернувшись, я увидел худощавого, непривычно большеглазого парня в компании приятеля такого же облика.
– Ну, знающие люди говорят, вроде они договорились с Тьмой… – без особой уверенности ответил рыжий. – Вроде как они поклялись служить ей…
– И это после веков, в течении которых они стерегли Тьму? Днем и ночью охраняли Рубеж? – произнесла Джеанна, возмущенно уставившись прямо на него.
– Да кто его видел, этот Рубеж? – невнятно проворчал рыжий, пятясь.
– Если нет Рубежа, нет соответственно и Тьмы, – заявил большеглазый парень, темные волосы которого почти не прикрывали заостренные и раздвоенные уши полукровки. – А если нет Тьмы, то как с ней договорились драконы? – Он благожелательно оскалился двумя рядами острейших зубов, заставив находившихся поблизости нервно шевельнуться.
– Вот я и говорю, дармоеды, – встрял стоящий рядом с женщиной в кофте человек, востроносый и суетливый, как мышь. – А сосед твердит…
– Да погодите вы с вашим соседом, – отмахнулись от него. – Люди же видели!
– Что видели?
– Да дракона! Который напал на эту несчастную! Вон Ринна видела, и Ор Мучник, и…
– Вы лжете! – сорвавшийся голос Джеанны взвился, пронзив всеобщий галдеж. Даже стражники возле воды заинтересованно подняли головы.
Разрозненная, разноголосая толпа людей как‑то нехорошо сошлась, вокруг нас, сомкнулась, царапая неприязненными взглядами.
– Ты обвиняешь нас во лжи? – медленно произнесла женщина в кофте. Я никак не мог рассмотреть цвет ее глаз, прикрытых тяжелыми веками. – Ты смеешь обвинять во лжи честных граждан в их собственном Городе, в их доме?..
Так. Я незаметно постарался передислоцироваться, встав поудобнее, чтобы в случае необходимости отгородить Джеанну от остальных. И краем глаза засек, что остроухий парень и похожий на него приятель сделали то же самое.
– Эй, да они тут одна небось компания! – немедленно среагировал кто‑то такой же наблюдательный. – Житья не стало от полукровок, а они туда же! Голос подавать! Небось чуют защиту‑то сверху…
– А вот сейчас и поглядим, кто первый поспеет уши скруглить кому надо и лжецов отучить языком‑то хлестать… – хищно облизнулись в толпе.
– Ай, нехорошо… – одними губами произнес остроухий. – Ты посмотри, до чего наглый народ стал, ничего не боится! Сейчас вас побьют. И нас за компанию. Было бы разумно унести ноги, если, конечно, вы не безумцы, обожающие сражаться с разъяренными соотечественниками…
– Они не посмеют, рядом стража, – отозвался его друг.
– Пожалуй, я бы на это не рассчитывал. Наши доблестные стражи всегда уступают праведному гневу добропорядочных горожан. Да и не убьют эти увальни нас, но потрепать могут. Смею вас заверить, это не особенно приятно…
Оснований не доверять ему не было ни у меня, ни у Джеанны. Мы переглянулись, а услышав брошенную кем‑то из недовольных горожан реплику: «А не проверить ли этих умников в участке?..», Джеанна схватила меня за край рукава и потащила вверх, по ближайшей лестнице.
Поначалу горожане опешили, явно не ожидая такой быстрой и бескровной победы, но потом донеслось разочарованно‑негодующее: «Эй! Смотрите! Они удирают…»
– Бежим! – воскликнула Джеанна и припустила со всех ног, в сторону ближайших дворов.
Я помчался за ней, чувствуя себя несколько глупо, но стараясь не отставать. И был чрезвычайно удивлен, услышав, что кто‑то с тяжелым топотом и азартными вскриками спешит за нами следом. Хватило одного короткого взгляда через плечо, чтобы убедиться, что на этот раз ленивые увальни‑горожане не отмахнулись привычно, а не сочли за труд размять ноги и попробовать догнать охальников и нахалов, то есть нас. Человек десять‑двенадцать, часть из которых успели подобрать палки, запыхиваясь и сопя, но с искренним энтузиазмом тянулись за нами.
Ух, ты! – подумал я, мигом догнал Джеанну, схватил ее за руку и прибавил скорость, вынудив ее сделать то же самое. Через полминуты мы оставили далеко за спиной и за сплетением проулков, проходных дворов и заборов преследователей, прислонились к ближайшей стене и пытались отдышаться.
Джеанна смеялась. Растрепанная, взъерошенная, выдохшаяся она смеялась, утыкаясь лбом мне в плечо. Остатки злости и негодования выплескивались наружу вместе с безудержным весельем. Размазывая выступившие слезы ладонями, девушка опустилась на землю и некоторое время обессилено вздыхала, перемежая всхлипы со сдавленным смехом.
– С‑сумас‑сшедшие… – наконец, выдавила она. – И они, и мы…
– А ты в особенности, – хмыкнул я, опускаясь с ней рядом. – Что это на тебя нашло?..
Она, улыбаясь, мотнула головой.
– Обожаю дразнить гусей… Таких жирных, напуганных, тупых… – Джеанна помолчала, вытирая мокрую от слез щеку, потом вдруг остро взглянула на меня; – Ты думаешь, это правда? То, что они говорили?
– Не имею понятия, – ответил я, пожимая плечами. – Но похоже на правду…
– То есть? – она возмущенно приподнялась. – Ты всерьез хочешь предположить, что ту несчастную женщину загрыз дракон? Ты?
– Не знаю, кто ее загрыз, – сказал я мрачно. – Но прошлой осенью я видел нечто подобное тому, что описывали эти люди. Дракона‑призрака… Неподалеку тоже нашли труп.
Несколько мгновений Джеанна изучающе рассматривала меня, явно намереваясь продолжать расспросы, но отчего‑то раздумала и встала на ноги:
– Пойдем. Мы и так задержались…

Не знаю почему, но из всех изменений, произошедших за зиму в Городе, меня особенно задело закрытие «Мышеловки», Я никогда не был ее завсегдатаем и заглядывал туда не больше двух‑трех раз за сезон, но, узнав, что «Мышеловка» больше не ждет гостей, заметно расстроился. Было в этом довольно заурядном событии нечто символическое и тоскливое. Никто не заставлял владельца «Мышеловки» закрывать ее. Никто не принуждал. Но хитрец почуял откуда дует ветер и прикрыл заведение на некий, совершенно немотивированный ремонт, который начался сразу после Зимних Бурь и тянется до сей поры. Не посмев прикрыть свою лавочку официально (чтобы ни в коем случае не портить открыто отношения с по‑прежнему могущественным Гнездом), тем не менее хозяин постарался сберечь и свою репутацию в глазах соседей.
Мы с Джеанной как раз проходили мимо в тот момент, когда два сумрачных плечистых парня, стаскивали вывеску с дверей. Сбоку от них была прислонена к стене другая, но я так и не сумел прочесть надпись на ней.
– Ты не встречал больше свою сказочную незнакомку? – обратилась ко мне Джеанна, окинув бывшую «Мышеловку» рассеянным взглядом.
– Увы, – ответил я. – Склонен признать, что, скорее всего, она мне почудилась. Особенно после того, как спасатели убедили меня, что в лабиринте они не нашли ничьих следов, кроме моих.
– Очень жаль, – усмехнулась Джеанна. – Хотела бы я повидать девушку, способную тебя очаровать.
– Загляни в зеркало, – посоветовал я, усмехнувшись.
– Ах, разумеется, я вне конкуренции, – состроив капризную гримаску, отозвалась Джеанна. – Нет соперниц совершенству… – Она кокетливо убрала выбившийся локон, поджала губы и, не выдержав, засмеялась. – А тебе известно, доблестный рыцарь, что пока ты гоняешься за призраками, одна вполне конкретная девица желала бы подарить тебе свое нежное сердце…
– Это кто же? – заинтересовался я. – Я ее знаю?
– Более‑менее… Ты провел с ней под одной крышей не один год, не замечая очевидного всем…
– М‑м?.. Надеюсь, ты не себя имеешь ввиду, – пробормотал я обеспокоенно.
– За это «надеюсь», ты еще поплатишься, нахал, – пригрозила Джеанна. – И не льсти себе…
– Кто же тогда?
– Такая славная, рыженькая, имя которой ты вечно забываешь. Таянна.
– Ты шутишь? – машинально спросил я.
– А ты отвлекись ненадолго от своего дракона, призраков и собственной персоны и посмотри вокруг, – посоветовала Джеанна ехидно. – Три с чем‑то года назад, когда Тая прибыла к нам все поражались слабости ее дракона… Только поступив, она уже была кандидаткой на отчисление. Ее и взяли‑то потому, что ее отец – родной брат наставника Канно… Но прошло не так много времени, как все резко переменилось. Это было удивительно! Ее дар стал набирать силу. Девочка, к счастью, влюбилась. А любовь… Она тоже божественная сила, творящая и всепобеждающая, верно? Как и талант. Она заставляет служить только себе. Своего рода дракон… Потому‑то драконы так не терпимы к проявлениям обычной человеческой любви. Потому‑то мы… – Она смолкла, потом закончила фразу, улыбнувшись мимолетно: – Ты бы посмотрел, что она творит с той поры, как познакомилась с тобой…
– Вот здорово… – проговорил я слегка растерянно.
– Смотри, не вздумай обидеть ее, – сказала Джеанна. – Она умница.
– Зачем мне ее обижать? – искренне удивился я, – Это, кажется, ты у нас специалист по бестактности и подозрениям…
Джеанна немедленно надулась. Прошлой осенью она‑таки получила по заслугам, когда подробности наших приключений просочились наружу. Накануне того безумного дня она действительно отправилась следить за Вейто, подозревая его во всех смертных грехах. К тому времени она уже успела напридумывать невесть что на его счет. И надо же! Он действительно вел себя весьма странно, оправдывая самые худшие подозрения… Для начала он избавился от слежки. Вейто, хоть и походил на вечного растяпу, но был далеко не глуп и чрезвычайно наблюдателен и давно уже приметил Джеаннин интерес к своей персоне. Раздраженная Джеанна ринулась сначала в гости к пьяному Вевуру за сведениями, поскольку Вейто часто навещал художника (по причинам, которые он также держал втайне от негодующей Джеанны), а затем отправилась в свободный поиск к катакомбам, ожидая увидеть там… Да она и сама точно не знала, что хотела или опасалась увидеть. Но точно не то, что увидела.
Странный парень Вейто, награжденный… нет, наказанный талантом к тому, к чему не лежала его душа. Чего боялся он до обморока, до потери самоконтроля и отчаянно стыдился этого, вдобавок, он еще и страшился высоты. Ежедневно пытаясь доказать себе и миру, что он не трус, он укрощал ненавистного дракона и сражался сам с собой, придумывая для себя непосильные задания. Например, перебираться по внешней стороне стены Гнезда с этажа на этаж. Или в одиночку исследовать катакомбы, где он завел для себя даже собственное логово и хранил там приспособления для того, чем хотел заниматься всегда – реставрировать древности. Всего‑навсего… Ничего общего с безумием и величием своего дракона.
А ему ежечасно твердили, что дар его необходим людям, и он не имеет права отказаться от него.
Весной, почти сразу после переезда случилась трагедия. Вейто познакомился с девушкой‑студенткой. И однажды, намереваясь произвести на нее впечатление, он вскарабкался на скалистый обрыв, чтобы достать ей какой‑то редкий цветок. Когда он вернулся – девушка уже была мертва. Ее задушили, пока он лез вверх, а Вейто даже не подозревал об этом, спускаясь обратно с добытым цветком… Бедняжка стала первой жертвой того безумца, что позже откроет в Городе сезон своей страшной охоты.
Оправиться от такого было нелегко. Страх высоты стал болезненным, да еще и осложнился бесконечной виной и сожалением. «Если бы он остался с ней, то тогда она была бы жива…»
День за днем переживать это?
И однажды, он сломался, когда врожденное чувство долга схлестнулось с накопившейся усталостью от постоянной борьбой с самим собой. Он попытался покончить со всем разом… То есть не совсем так. Он попытался в очередной раз убедить себя, что не малодушие заставляет его отступиться от своего дара и полез доказывать себе и равнодушному миру, что бесстрашен и упорен, и способен вскарабкаться без страховки по отвесному обрыву над рекой… Только отвес был по определению неприступным – отрицательный наклон, да еще и сыпучая поверхность. Тем более, для такого неуклюжего скалолаза, как Вейто. Так что попытка штурмовать его изначально была самоубийственной.
То‑то он показался мне помешанным, когда мы встретились давним утром. Как раз после той ночи, когда мы сражались с Боиром и его компанией. Правда, Вейто находился тогда в другом конце города, где на его счастье неподалеку оказался Вевур. Лишь поэтому он остался жив.
Вот с тех пор Вейто и зачастил в гости к Вевуру. Человеку, который пережил в свое время не только смерть любимой, но и отказ от дракона, было что рассказать. Да и реставрацией древних предметов увлекались оба, так что могли бесконечно обмениваться опытом.
А Джеанна, узнав подробности этой истории, долго и мучительно переживала. Все‑таки она была доброй девушкой.
– А зачем тогда ты обижаешь эту свою блондинку? – мстительно полюбопытствовала добрая Джеанна, не упустившая случай воткнуть ответную шпильку.
– Какую еще блондинку… – пробормотал я, смешавшись.
– Ту, с которой ты позавчера отплясывал… А потом она шипела, словно кошка?
Я демонстративно огляделся по сторонам и с преувеличенным воодушевлением спросил:
– А куда это мы идем?
– К одной моей знакомой, – ответила девушка, внезапно помрачнев. – Немного осталось. Нам нужно в тот двор…
Указанный двор мне не особенно понравился. Не двор – темное ущелье. Старые трех‑четырех этажные дома сомкнулись вокруг кольцом, наводя на неприятные ассоциации и воспоминания. И хотя солнце светило ярко, здесь царили зыбкие, сырые сумерки. Два чахлых деревца еще пытались расти на некоем подобии клумбы, зато от шести их собратьев уцелели лишь кривые пеньки. Впрочем, в остальном двор выглядел вполне респектабельно: никакого мусора, чисто выметенные дорожки, ни одного выбитого стекла в окнах. Обычный двор в центре города.
Джеанна остановилась, нерешительно оглядываясь. Надо полагать, прежде она не заглядывала в гости к своей знакомой или была здесь очень давно. Поколебавшись, она выбрала средний подъезд трехэтажного дома, стены которого украшали каменные барельефы, изображающие, если не ошибаюсь, ветви виноградной лозы и зашагала к нему с неожиданной решительностью. Последовать за ней я не успел, перехваченный цепкой дланью и привычным голосом Тучакки:
– Стоп! Думаю, девушке там компаньон не требуется…
Я обернулся.
– На первом этаже здесь живет известный в округе зубной врач, человек солидный, хотя и немилосердный. На втором обитает не менее известная повитуха. А на третьем проживал старик‑архивариус, но с начала сезона он отбыл к родственникам в предгорья, – сообщил Тучакка, провожая взглядом удаляющуюся фигурку девушки.
Джеанна остановилась ненадолго у дверей подъезда, обернулась, махнула рукой и скрылась за тяжелыми створками. Говорите, зубной врач и повитуха? Вряд ли Джеанне требовался стоматолог…
– Нанилитта Золотница – женщина серьезная, – добавил между тем Тучакка. – Она не только принимает желанных детишек, но и всеми силами старается, чтобы на свет не появлялись нежеланные. Средства у нее надежные и вполне безопасные… Правда, помогает она только девочкам. Для предусмотрительных ребят есть другой адресок. Хочешь поделюсь?
– Туча, – вздохнул я, – ты действительно полагаешь, что я вырос в монастыре?
– В народе разное говорят, – неопределенно отозвался он, хищно усмехаясь. – А еще говорят…
– Откуда ты взялся? – перебил я его с досадой. – Следил за нами, что ли?
– Ага! – булькнул он самодовольно. – От самой набережной. Потом потерял, когда вы так прытко унеслись в неизвестном направлении. А потом снова нашел… Ух, людишки на вас осерчали! – Он восхищенно потер ладони друг о друга, зазвенев монетками, пришитыми к рукавам.
Я пожал плечами. Полутьма, царившая в дворе‑колодце, начала нервировать. Показывать это кому бы то ни было, тем более Тучакке не хотелось, но озноб пробирал до костей, заставляя ежиться и вздрагивать от его ледяных касаний. Замкнутое пространство тревожило. Временами я ощущал, что темные стены смыкаются вокруг, как кулак и с трудом подавлял нестерпимое желание опрометью выскочить из проклятого двора. Дни, проведенные прошлой осенью в подземелье, наградили меня редкими, но отвратительными приступами клаустрофобии. Выбравшись из‑под земли, я недели три вообще с трудом переносил закрытое пространство, но потом снова привык. Как оказалось, не до конца.
– Покойницу‑то видал? Вот не свезло, бедняжке… – Тучакка явно заметил, что мне не по себе, но без особых оснований он не тыкал пальцами в больные места, просто помечая их и откладывая про запас, чтобы вытащить на свет в самый неподходящий момент позднее. Кстати, он был единственным, кто до сих пор так и не удосужился поинтересоваться подробностями моих приключений в лабиринте, хотя как раз от него я ждал самой бесцеремонной атаки.
– А известно тебе, что убийцу взяли? – словно невзначай осведомился Тучакка, как‑то разом выбив у меня из головы все посторонние мысли и чувства.
– Что? – выдохнул я, уставившись в его расплывшееся удовлетворением лицо. – Кто?
– Только не бросайся на меня с кулаками, ладно? – предупредил он. – За что купил, за то и продаю. Законники не спешат звать прессу, пришлось подмазать там одного, а он, дело известное, может и…
– Кто?! – рявкнул я.
– Какие вы все, право, нервные, – возмутился Тучакка. – Молодость, конечно, склонна все драматизировать и … – Он напоролся на мой взгляд и другим тоном, без ерничества, закончил: – Неприятно мне это сообщать именно тебе, но, боюсь, горожане были правы. Убийца был Птенцом. То есть, не совсем Птенцом, поскольку ни к одному Гнезду он отношения не имеет, но дракон у него был. Странный, необычный, не такой, как ваши. Собственно, потому поначалу никто и не верил очевидцам. А они не врали… Его взяли почти сразу же, после того, как он убил несчастную травницу. Сегодня утром. Ей крупно не повезло. Мерзавца уже подозревали, за ним следили и упустили буквально на несколько минут. Тут она и подвернулась… Сгоряча, охотники даже не заметили, что одной жертвой стало больше. Нашли ее только сейчас, после признания убийцы.
– И кто он?
– Подробности пока не известны. Во‑первых, последняя оплошность стражей не способствует их рекламе. А во‑вторых, убийцу не спешат являть и потому, что обстановка и так накалена. Представляешь, что произойдет, если люди узнают, что этот урод обладает драконом? Пусть неправильным, пусть необычным, но – драконом. Что тогда станет с нашим вечным, беспорочным символом добра и защиты? Особенно сейчас? Упаси Хранитель, дать невеждам в руки такой козырь… – Тучакка поскреб подбородок, заросший неровной щетиной. – Естественно, вмешалось Гнездо…
– Так им тоже известно?
– Неужто тебя это удивляет? С самого утра торчат в Узилище. Нервничают. Рассматривают этого психа чуть ли не под лупой. Руками разводят.
– Это они умеют, – пробормотал я. – Что‑нибудь еще известно?
– Известно, конечно. Едва эту тварь взяли, он только и делает, что говорит без умолку. Несет его, как дерьмом. Выговорится, вздохнет с облегчением и снова тараторит. Рассказывает, как готовился он к каждому выходу, как вычислял свою жертву, как убивал их… В подробностях. Одного не сообщает, зачем он это делал. Твердит – дракон велел…
– Что он за человек?
– Обычный. Мелкий такой, суетливый. Служил в какой‑то канцелярии. Семья есть. Дочка. Самый неприметный тип с виду. Вот только стоит ему заговорить про дракона – он будто преображается. Он благоговеет перед своей крылатой тварью, смертельно боится ее и при этом гордится обладанием. Он помешан на ней в самом худшем смысле. Этот человек безумен.
– А они уверены, что он тот, кто им нужен?
– Да он признается во всем напропалую!
– Придурков много. Даже таких…
– Жена его – главный свидетель обвинения. То ли видела она что‑то, то ли подозревала… Пока еще не говорят точно. В доме они у него кое‑что нашли. Да и подробности он рассказывает такие, что по словам моего источника, у бывалых слушателей волосы дыбов встают… – Тучакка поморщился. – Все это цветочки. Ягодки проклюнутся, когда слухи поползут по улицам, а этого не миновать ни в коем случае…
– Может, разумнее будет сообщить людям всю правду? Этот тип – просто псих! И дракон его, если существует на самом деле – безумен! Остальные‑то при чем…
– При чем, спрашиваешь? – Тучакка неприятно улыбнулся, – Пойдешь лично убеждать народ в этом? Птенец! А известен ли тебе, Птенец, некий молодой человек по имени Боир?
– Боир? – Я свел брови, вспоминая, и кивнул: – Известен. Пообщались с ним как‑то раз. Очень близко.
– В таком случае тебе не надо напоминать подробности той давней истории?
– И что?
– Хочешь узнать, как она звучит сейчас? Спустя всего лишь полтора сезона? Два молодых человека полюбили одну девушку. Один парень был Птенцом. Другой горожанином. Девушка тоже была Птенцом, но любила горожанина, хотя ей это и запрещалось… Погоди перебивать! Я расскажу сказку, как слышал!.. Итак, двое молодых людей решили выяснить отношения друг с другом и решить, чья же эта девушка. Вышли они один на один в чистое поле… Хорошо, пусть не в чистое поле, ну, на набережную, не мешай!.. Вышли, значит, и стали сражаться. Горожанин был силен и стал он одолевать Птенца. Тому, естественно, это не понравилось и он призвал на помощь своего дракона, который победил горожанина в нечестном поединке. Тут подоспели стражи и, не разбираясь, отправили обоих за решетку. Однако, узнав, что один из узников Птенец, они немедленно отпустили его на свободу с извинениями, а второго парня, по рекомендации Гнезда, держали в тюрьме еще очень долго, обвиняя его в нападении, хулиганстве и даже грабеже… А бедную девочку, послужившую причиной раздоров, насильно заперли в Гнезде, чтобы она не якшалась с кем не положено, то есть с горожанами…
– Что за белиберда?
– Это не белиберда, мой мальчик. Это целая мораль современного общества. Ты обрати внимание, сколько в этой простенькой истории скрытых отсылок на всеобщее настроение, начиная с чванливости Птенцов и кончая заискиванием городского управления перед Гнездом… – Тучакка многозначительно приподнял выцветшие брови. – А ты еще хочешь рассказать им правду об убийце? – Он пошевелил носом, принюхиваясь и заторопился: – О, мое время вышло, надо спешить… Жену хочу отправить к родственникам, подальше из Города, – пояснил он непривычно мягким тоном.
– У тебя есть жена? – Воистину, сегодня день потрясений.
– А почему бы и нет? – Похоже, Тучакка был готов оскорбиться, что тоже было ни него не похоже.
– Ты раньше ничего не говорил о ней.
– Разве ты спрашивал? – Он усмехнулся. – И вот еще что… Вспомнил, ради чего за вами гонялся. Дело у меня есть… Где я живу не забыл? Так зайди ко мне на днях.
– Зачем?
– Передать хочу кое‑что для ваших наставников. Мне самому в Гнездо тащиться недосуг, а им бы было интересно.
– Тебе и недосуг? – не поверил я.
Тучакка слегка скривился и добавил:
– Ты только куртку свою приметную не вздумай надевать, когда в гости придешь. Бывай, Птенец! – Он звякнул всеми своими железками и монетами, как попало нашитыми на одежду и ускакал в подворотню. Глядя ему вслед, я попытался представить себе женщину, способную терпеть в доме нечто подобное Тучакке. И невольно подумал, что знаю о нем непозволительно мало.
Появилась Джеанна. Серьезное лицо, отрешенный взгляд, руки в карманах. Из правого кармана торчит уголок белого пакета. Джеанна заметила мой взгляд и демонстративно вздернула подбородок, привычно сощурив глаза – догадался? Ну и что?
– Все в порядке? – спросил я.
– Да, вполне.
– Возвращаемся домой?
– Если хочешь… – Глаза погасли.
Джеанна вяло пожала плечами и принялась долбить носком ботинка землю под ногами.
– Что‑то случилось?
– Да… – Джеанна подняла голову и ломким голосом произнесла. – Она сказала, что у меня будет ребенок.
Только что тусклые глаза буквально засветились, отражая какие‑то внутренние эмоции девушки. Такого потерянного и отчаянного взгляда я никогда прежде не видел. Я даже представить себе не мог, что эта самоуверенная и нахальная девчонка может так смотреть, пряча за вызовом страх и смятение.
И не мог представить, что сейчас услышу именно это. Сегодня воистину день свежих новостей.
– Чего? – ошалело переспросил я. – Чей?.. – И сразу же догадался. – Вевура… Паршивый коллекционер…
– Сам ты… Не твое дело, – неожиданно жестко отозвалась Джеанна, уколов меня взглядом сузившихся гневно глаз. – Не вмешивайся. Я сказала тебе только потому, что мне нужно было попробовать произнести эту новость вслух, иначе мне самой не понять, что произошло. А ты мой самый близкий человек. И только тебе я могу доверять. Но обсуждать мы это не станем… Сейчас.
В клумбе, рядом с нами, зацветали желтым кисти крохотных цветов на колючих, толстых стеблях. Из этих невинных соцветий изготавливают сильнейший яд, не имеющий противоядия. Странно, что кто‑то решил посадить их в клумбе. Или, наоборот, нормально?
– Может, прогуляемся по Городу? – неожиданно для себя предложил я, не в силах отвести взгляд от желтых цветов. – Пообедаем где‑нибудь…
– Хорошо, – кивнула с притворным безразличием Джеанна и первой двинулась к арке выхода со двора.

Теплый, почти летний ветер ерошил кроны деревьев, подметал улицы, задирал прохожих. Парочка крошечных полосатых прыгунов, подхваченная мощным порывом, скользила по мостовой, цепляясь друг за друга. Виду них при этом был недовольный, но покорный судьбе. Таким, почти невесомым тварям, не стоило бы выходить на улицу в ветреный вечер.
Было еще не поздно и, хотя солнце село, очень светло. Время звезд пока не наступило, однако, при желании уже можно было различить бледный свет Ока Дракона.
Людей на улицах прибавилось. Что бы ни случалось, какие бы страсти горожане не рассказывали друг Другу, они не могли отказать себе в удовольствии прогуляться после работы, теплым весенним вечером по улицам, посудачить с соседями, обменяться новостями. Кроме того, в Городе скопилось множество приезжих, коротавших время до наступления Праздника. Часть из них была честными туристами, а другая, и немалая, – торговцами и ремесленниками, дожидающимися разрешения открыть свои шатры на Ярмарочном поле в дни празднования. Сейчас же им было нечем особенно заняться, ибо торговать посторонним в черте Города и предместьях строго воспрещалась. Как и давать представления. Потому к бездельничающим торговцам присоединились скучающие музыканты, циркачи, актеры, поспешившие с прибытием. Более предусмотрительные и опытные сейчас собирали навар в окрестностях, подальше от городской черты.
– Нельзя сказать, что я тоскую о своих детских годах, – внезапно проговорила Джеанна, рассматривая расписанный фургончик, приткнувшийся к дешевой гостинице. – Детство было не самым приятным периодом моей жизни. Но были дни по‑настоящему счастливые. Такая же повозка вывозила меня на весеннюю ярмарку за город. Там было восхитительно. Я до сих пор так считаю. Я пела, и люди слушали меня. А потом хлопали от всей души… Это чувствуется всегда, Я воображала себя великой актрисой. На несколько дней. Потом возвращалась домой и всю дорогу мысленно клялась себе, что обязательно стану настоящей актрисой и певицей…
Притулившаяся у колеса повозки кудрявая девочка лет шести заворожено смотрела на небо, где непрерывно кружили драконы.
– Эй! Подождите! Джеанна! Кир!..
Протискиваясь между гуляющими, к нам пробирался Чаро. Раскрасневшийся, взбудораженный, сжимающий в руках какой‑то сверток. За ним следом спешил парень, показавшийся мне смутно знакомым. Похоже, один из погорельцев. Чаро отчего‑то сошелся с нашими гостями ближе всех остальных. И, похоже, единственный из нас знал их всех едва ли не поименно.
– Привет! – воскликнул Чаро, добравшись до нас, – Рад вас видеть!
– С чего бы это? – осведомилась подозрительно Джеанна
– Во‑первых, я всегда рад видеть друзей, – ничуть не обескураженный отозвался Чаро, ухмыляясь во весь рот, – А во‑вторых, лицезреть столь восхитительную и прекраснейшую из…
– Болтун, – констатировала Джеанна, отворачиваясь.
– А что это с вами? – удивился Чаро, поудобнее перехватывая свой сверток. – Хмурые какие. Праздник же на носу! Смотрите, какое веселье в Городе…
– Это верно, – согласился я. – Веселье через край…
Чаро поочередно заглянул в наши лица и, видимо, решил не обращать внимания.
– Вы домой? Мы с вами… если вы не против, конечно. Нет? Вот и славно… Может, срежем угол? Я тут знаю хороший спуск к причалу…
Центральные улицы – с сутолокой и всеобщим взаимным раздражением, – остались позади. Чаро, обхватив обеими руками свой загадочный пакет и не позволяя никому даже притронуться к нему, бодро шагал, вклинившись между мной и Джеанной. Его друг плелся чуть позади, оставаясь безымянным для нас. Чаро явно полагал, что мы с ним знакомы и выяснить, что зовут парня – Даврир, удалось лишь из случайной реплики. Вообще‑то Чаро обычно не был склонен ни к открытому проявлению эмоций, ни к пустопорожней болтовне, но сегодня с ним, похоже, приключилось нечто очень хорошее и ему хотелось поделиться своей радостью со всеми окружающими. Впрочем, о причине своего хорошего настроения он так ни разу не обмолвился.
Мы с Джеанной и сами не заметили, как повеселели, слушая его забавные истории, часть из которых была откровенной, но от этого ничуть не менее занимательной выдумкой. Чаро умел рассказывать, как никто, хотя дракона своего удерживал не этим. Мало кто, взглянув на этого простоватого, смешливого парня догадался бы, что он прирожденный врач и выбрал своей специализацией хирургию.
К сожалению, на способность ориентироваться в пространстве его талант не распространялся.
– Ну, вот, – сказала Джеанна, разглядывая намертво заваленный старой мебелью, досками, камнями и прочим хламом проход. – Тупик.
– Не может быть! – искренне возмутился Чаро, на всякий случай, потрогав ножку ближайшего стула, торчащего из завала. – Еще неделю здесь не было никаких преград. Я же шел этим путем! – прибавил он веский довод.
– Может, ты все же не здесь шел? – предположила Джеанна.
Чаро с сомнением огляделся. Глухой проулок, ничем не примечательный. Дома повернулись к нему спинами. Окна немногочисленные, да и те прикрыты ставнями; освещена только парочка на первом этаже. Неприятное местечко. Замкнутое. Мне снова стало не по себе.
– Да вроде здесь, – без особой уверенности ответил Чаро.
– Обход поблизости есть? – спросил я.
– Должен быть, – отозвался Чаро и возмутился: – Кому понадобилось возводить здесь баррикады? Последнее слово нехорошо зацепило меня. Неясная тревога стала отчетливой, проступая, как пятно чернил на полотне. И я уже не мог списать ее на очередной приступ клаустрофобии.
– Смотрите! – в тот же момент негромко произнес молчаливый Даврир.
Мы обернулись. Единственный выход из проулка перегораживала цепочка темных фигур. Было еще достаточно светло, но разглядеть никого из них в подробностях не удавалось. Они словно растворялись в тенях. Даже лица прятали под масками. Не звериными – обычными, черными.
– Двенадцать… – сосчитала Джеанна деловито.
– Вверху еще четверо, – столь же невозмутимо сообщил Даврир, и я не сразу заметил тех, о ком он говорил. Нужно обладать острым или наметанным глазом, чтобы снизу вычленить неподвижные абрисы людей, засевших на краю крыш.
– Что будем делать? – осведомилась Джеанна, настороженно наблюдая за верхолазами.
– Сначала узнаем, что они намерены делать, – отозвался Чаро, моментально утратив недавнюю веселость. Свой драгоценный пакет он невзначай впихнул между хламом. – В крайнем случае, у нас есть большой специалист по отражению атак преобладающих сил противника. Верно, Кир? Принимаем бой, если что?
– Думаешь, они предоставят нам выбор? – хмыкнул я.
Темные фигуры приближались, становясь различимыми в деталях. Теперь уже можно было рассмотреть, что, несмотря на одинаково черный цвет, одежда у них всех разная. Наскоро покрашенные тряпки. И двигались они неравномерно, одни отставали, другие норовили забежать вперед. Некоторые были вооружены, но всего лишь палками или кнутами.
– Вот здорово, – шепотом произнес Чаро, всматриваясь в надвигающееся воинство. – Это же Патриоты Свободного Города! – Он сплюнул в сердцах.
Никто не стал спорить, хотя и вздыхать с облегчением было рановато. Сообщество Патриотов, рожденное этой тяжелой зимой, хоть и ни разу не причинило серьезного вреда никому из нас лично и Гнезду в целом, все же принесло немало неприятностей. Пытаясь подражать Кругу и его клонам, некоторые особо ретивые горожане, по разным причинам невзлюбившие драконов и все связанное с ними, вступали в сообщество единомышленников и принимались мелко пакостить – разорять обозы, идущие в Гнездо, разрисовывать настенные фрески, изображающие драконов или гадить в Святилищах. Изредка они осмеливались подстерегать одиноких Птенцов и всячески измывались над ними, но максимум, на что они решались, это оскорблять и швыряться гнилыми овощами. Правда, для острастки они носили с собой ножи и кнуты, но, кажется, ни разу не пустили их в ход. С того дня, как ректорат Гнезда запретил нам выход в Город по одному, жертвами Патриотов становились в основном их же собратья‑горожане, или отличающиеся от остальных внешним видом и поведением, или насолившие кому‑то из Патриотов. После вечерних прогулок, вдоволь натешившись, храбрые защитники свободы Города возвращались по домам, к теплым шлепанцам и каминам, чтобы утром вновь превратиться в добропорядочных буржуа, домохозяек, школяров. Были они в общем‑то безобидны, хотя неприятны, как мокрицы.
– Жители Свободного Города! – заговорил один из людей в черном. Голос был мужской. – Взгляните! Кто перед вами?
– Отступники и предатели! – подержал его женский фальцет.
– Они пришли в наш Город! Они посмели нас оскорбить в нашем же доме! Мы слышали…
Я наклонился к Джеанне;
– Похоже, это эхо нашего сегодняшнего дневного приключения.
– Ну, и отлично, – отозвалась она, не спуская прищуренных глаз с безликих противников. – Днем не удалось довеселиться, закончим сейчас…
– Вот тебе такое веселье определенно ни к чему. В твоем положении.
– Мое положение, – с тихой яростью откликнулась Джеанна, полоснув меня негодующим взглядом, – точно такое же, как и ваше. Так что держи свои хлопоты при себе!
– Какая участь грозит наглецам, что незваными приходят в наш город? – продолжал между тем разглагольствовать некто к черном. – Скажите, пусть они услышат!
– Прочь! ! – завопили разноголосо благодарные слушатели. – Вон!! Гнать!!
– Смерть! – пискнул кто‑то пока еще невнятно.
С неожиданным грохотом и звоном распахнулась створка одного из освещенных окон на первом этаже, и свет перекрыл плечистый силуэт.
– А ну чего разорались на ночь глядя? – тяжким басом осведомился обладатель плечистого силуэта. – Кто тут взялся судить, кого «прочь» и «вон»? Вы что ли?
– Займись своими делами, добрый человек, – прошипел, слегка смешавшись, один из Патриотов. – Мы тут сами разберемся.
– Уж я сам решу, чего мое дело, а чего – твое. Вот когда под моими окнами детей обижают – это завсегда мое дело.
– Это отступники и предатели, – невольно втягиваясь в разговор, сообщил Патриот. Без должного нажима в форме надсадных воплей оба определения прозвучали как‑то неубедительно. И потому он поспешил пояснить: – Не видишь, что ли, кто это? Это же драконьи выкормыши! Им нет места в нашем городе!
– Сам ты выкормыш, – сказал отчетливо Даврир. И даже пояснил чей.
Человек в окне крякнул, как мне показалось одобрительно. За его спиной обозначились еще какие‑то люди. Зато Патриоты всколыхнулись и зашевелились, меняя дислокацию. Кажется, они намеревались перейти к активным действиям.
– Ты это… – произнес кто‑то из них, обращаясь к обитателю дома, – окно‑то закрой, а то сквозит…
– Ага, – произнес обладатель баса и споро полез через окно наружу. А за ним кто‑то следом, ростом чуть поменьше, но такого же плотного телосложения. Второй, выбравшись, аккуратно прикрыл оконную створку.
– Вот теперь в доме не дует и не смердит, – весело сообщил Бас.
– Ты предатель! – завопил один из Патриотов.
– Поосторожнее в выражениях, сопляк, – осерчал горожанин.
– Ты же рожден в этом Городе! Ты должен быть с нами!
– Никому я ничего не должен, окромя своей супруги. С вами? Намотать на морду тряпку и нападать на прохожих? Так некогда мне, работаю я… Да и тряпки такой на мою рожу не найти.
– Мы запомним тебя! – пообещали Патриоты плечистому.
– Да ради Хранящего, – с удовольствием отозвался он. – Зовут меня, значит, Гдар Железняк. А это мой сынишка младший – Фегдор. Так что милости прошу в любое время. Ежели свои имена назовете, так будет совсем хорошо… Чего усохли‑то?
– Что ж, так тому и быть! Объявляем Гдара Железняка и сына его Фегдора, и семью его зараженными от гнусных разносчиков болезни! А зараженных положено лечить или уничтожать, ежели они закоснели в своей болезни и не желают поддаваться лечению!.. –заверещала, срываясь на истерический визг, женщина.
– Ну, ну, – покивал Гдар. – Вот я сейчас кой‑кого подлечу. Закосневшего в болезнях. Уж излечу от злобности и наглости раз и навсегда. Дабы не давали негодных рецептов другим и не разносили по городу бешеную напасть… А ну? – он косолапо шагнул вперед, расставив руки, и толпа нервно попятилась.
– Окстись, Железняк! – вякнул кто‑то неразличимый из‑за спин товарищей. – Зачем тебе эти нелюди и убийцы? Им все равно смерть со дня на день…
Побелевший, как известка, Даврир сдавленно выдохнул бешеное: «Ненавижу! Ублюдки!» – и прыгнул на неосторожного, оказавшегося слишком близко к нему. Тот изумленно и испуганно вскрикнул, валясь навзничь и отчаянно, как заяц заверещал: «Убивают!»
По словам очевидцев, угодивших в лапы Патриотов, те, кичась храбростью, на самом деле безнадежно боязливы, как все добропорядочные домовладельцы, и всегда избегают даже намеков на драку и кровь. Но ведь даже крыса, загнанная в угол, огрызается. И крысу можно разозлить или спровоцировать. Что и было успешно проделано. Тут все и закрутилось, Мы и моргнуть не успели, как оказались в центре людского водоворота, целиком поглощенные необходимостью уворачиваться от тумаков, которым награждали Другу друга Патриоты, пытаясь попасть в нас. Взаимное рукоприкладство только распалило их.
«А ну, хватай!.. Вон‑вон он!.. Держи девку!.. Ой, моя рука!.. Куда бьешь, олух, там он!.. Эй‑эй, смотри, что творишь!.. Ах, ты молокосос, да я тебя…»
Не то, чтобы мне стало весело, но и страшиться было нечего. Происходящее не столько тревожило, сколько раззадоривало и меня, и мелькавшую неподалеку Джеанну. Щека ее была поцарапана, но глаза сияли восторгом и азартом. В первые мгновения потасовки я еще пытался прикрывать ее, но верткая девица носилась так стремительно, что при всем желании присмотреть за ней не было никакой возможности. Впрочем, она явно наслаждалась происходящим. Как и наши добровольные помощники из семейства Железняков, ловко отмахивающиеся от нападавший и обменивающиеся развеселым уханьем. А внезапно вынырнувший слева, запыхавшийся Чаро подмигнул мне.
Благодушие, как рукой сняло, когда я заметил Даврира и его соперника. Бледное, мрачное лицо Даврира было разбито нешуточным ударом. Его противник, мужчина средних лет и среднего же сложения, сдернувший нелепую маску, ожесточенно скалился, глядя на парня уцелевшим глазом; второй заплыл кровоподтеком. Они кружили друг против друга, не замечая других, полные откровенной ненависти и готовности убить, едва соперник допустит промах.
Стихийное сражение, само собой сошло на нет. Особенно пострадавшие сдавленно ругались, рассматривая прорехи в одежде, полученные ссадины и синяки, возмущенно всхлипывали. А остальные сомкнулись полукругом вокруг Даврира и его противника, привлеченные, как и я, непритворной ожесточенностью этого противостояния.
– Надо их развести, – проговорил чуть слышно Чаро, с сипением втягивая воздух каждый раз, когда воротник куртки соприкасался с его расцарапанной шеей, – Иначе это плохо кончится… – договорить он не успел.
Даврир сделал обманное движение и на его противника, отвлеченного якобы случайным жестом, обрушился удар. Зрители единодушно выдохнули, когда бедолага кубарем полетел на землю, прикрываясь руками. Кто‑то смачно выругался. Кто‑то присвистнул. Даврир устало согнулся, собираясь отвернуться, но поверженный противник, копошившийся на мостовой, сумел подняться на ноги и, пошатываясь, вновь двинулся к обидчику. В правой руке тускло заблестело длинное лезвие.
– Осторожнее! – послышался нервный вскрик из толпы, обращенный невесть к кому.
Мы инстинктивно подались к Давриру, но опоздали. Реакция у него была отличной. И дрался он великолепно. Еще один удар ногой, мерзко хрустнула кость – и нож вылетел из перебитой кисти нападавшего. Тот взвыл, хватаясь за руку, а через пару мгновений забыл о переломе, теряя сознание, бессильно оседая вниз и распластываясь у ног зрителей безжизненным чучелом. Кровь заливала его искаженное лицо, лаково поблескивая. Глаза стали как мутное стекло…
Тишина воцарилась неправдоподобная. Я слышал, как плещется вода в реке далеко отсюда. И слышал, как где‑то в кабаке вопят пьяную песню. И как звенят маленькие глиняные колокольчики, развешанные на деревьях а честь наступающего Праздника на соседней улице.
А потом, женский, глухой голос произнес вслух сакраментальное;
– Он его убил?..
И я, как и трое остальных, оказался под прицелом ненавидящих, недоумевающих, разгневанных и испуганных взглядов. Шутки кончились. Люди, только что улыбавшиеся и подбадривавшие как своего товарища, так и Даврира, слились в единую монолитную стену, отгородившую нас от всего остального мира. Они были против нас. Они двинулись вперед, наступая и заставляя нас пятиться под напором лютой злости, исходящей от них.
Всколыхнулась и задрожала реальность, растекаясь радужной пленкой. Узкий проулок невообразимо раздулся. Стены темных домов выгибались, как отражения в зеркальном шаре. Повеяло льдом и огнем. Время замедлило ход, превращая секунды в тягучие минуты. Метнулись смутные тени – четыре дракона расправляли крылья. Гигантские, невероятным образом умещавшиеся в тесной каменной щели проулка, при этом не задевшие никого из стоящих там. Они были настоящими и одновременно фантастическими. Они пришли на помощь владельцам, несмотря на то, что их не звали. Они пришли защищать тех, кто принадлежал им, от всех остальных. И все вокруг немедленно захлестнуло искрящейся, холодной яростью.
Люди зашатались и попятились, не в силах отвести отвернуться от исполинов. Кто‑то запричитал, задыхаясь – в глазах, на перекошенном лице, только глухой, беспросветный ужас. Кто‑то бросился бежать, но едва шевелил ногами и нелепо дергался на одном месте. Густой, как мед воздух неохотно расступался перед другими, пытавшимися отползти. Такие крохотные человечки. Букашки, рядом с драконами. Отвратительные, грязные, зловонные, суетливые. Одним движением можно сразу прихлопнуть нескольких… Всех! Мелкие твари, вечно ползающие в грязи. Бесполезная пакость, бесконечно и бесполезно размножающаяся в лучшем из миров, как плесень…
Я тряхнул головой, избавляясь от приступа немотивированной гадливости, перемешанной со злостью на человечество. Не своей злости. Ненависти, спроецированной моим драконом. Он заставил меня смотреть вокруг его глазами. Дракон ненавидел людей, заставляя ненавидеть их и меня. Проклятье!
– Мразь!.. – донесся неузнаваемо искаженный голос справа. – Грязные уроды! Как осмелились вы поднять руку на меня, жалкие твари? На меня! Вам ли не знать моей власти? Если бы не омерзение, которое вы вызываете во мне одним своим присутствием, я мог бы стать вашим господином!.. – Два голоса сливались в один, один живой, человеческий, другой – драконий, беззвучный, но мощный, как ударная волна. Даврир и его дракон.
И от созвучия двух голос реальность звенела от немыслимого напряжения…
Еще не тронулся лед, скрывающий черную воду. Не раскололся на остроугольные, ломаные, ранящие куски. Не выхлестнулась из трещин жгучая, все разъедающая жижа. Но как никогда остро я осознал, что сейчас произойдет то, что уже никогда нельзя будет поправить. И короткое безумное мгновение растянулось в вечность, когда дракон заступил путь другому дракону, не позволяя совершить задуманное. Схлестнулись две силы, одинаково невероятные. Никогда прежде не случалось подобное. Дракон столкнулся с драконом.
Больше всего я боялся, что не справлюсь со своим чудищем. Он не желал сражаться со своим собратом, потому что мотивы, руководившие драконом Даврира, были близки и моему. Мгновение мне казалось, что я пытаюсь усилием воли удержать горную лавину… Не вынесу, надорвусь от непомерного и бесполезного усилия. В глазах тек багровый с черным туман, а в ушах, а может быть прямо в сознании, пронзительно зазвенели тысячи колокольцев… Те самые, с соседней улицы? Или рожденные воображением? Сначала хаотично, а затем, смешиваясь со треском крошащихся камней, с дыханием замерших людей, с молчанием оцепеневшего мира вокруг, колокольцы стали выпевать переливчатую, неуловимую и сверкающую, как солнечные блики в ручье мелодию… Не мою. Где‑то я слышал ее раньше…
И всесокрушающая лавина, обретя безопасное русло, прокатилась мимо, тревожа сердце холодком несостоявшейся катастрофы и обращаясь в невесомую безобидную пыль.
Напряжение, взмывшее волной к небесам и втянувшее за собой все и вся в пределах видимости, сгинуло. Опало и растворилось, заставив реальность конвульсивно содрогнуться напоследок. С отчаянным звоном посыпались все до единого стекла в домах вокруг. Со скрежетом и треском рассыпалась баррикада, Люди, не успевшие сбежать, захлебнулись кровью, хлынувшей из носа. С шорохом и писком разлетелись тучи ночных крылаток с чердаков, неуверенно удерживая направление к звездам. Вскрикнула, зажимая глаза ладонями Джеанна. Выругался, не скупясь на эпитеты, побелевший Чаро.
Даврир буквально вызверился на меня:
– Зачем ты вмешался?
– Кто‑то должен был тебя остановить, – угрюмо отозвался я.
– Зачем?
– Ты же был готов убить их!
– Они заслуживают этого!
– Опомнись! Они же люди! Пусть неумные, жестокие, трусливые, но ради них не стоит нарушать закон. Драконы не убивают людей!
– Только потому, что их контролируют другие люди, – презрительно отозвался Даврир, и мне отчего‑то показалось, что я снова слышу два голоса.
– Хочешь нарушить договор?
– А может быть его давно следует пересмотреть? – спросил Даврир, подступая ко мне. – Кого мы защищаем? Тех подонков, что приносят в жертву детей? Или тех, кто подстерегает одиночек за углом? Или тех, кто жжет дома с живыми людьми?
Я разозлился:
– Не собираюсь я читать тебе мораль! Хочешь набить морду этим подонкам – что ж, твое право. Тоже сколоти банду и ищи уродов по ночам. Но не смей травить людей драконом! Ты что не понимаешь, что это за сила?
– Тем лучше, – холодно отозвался он. – Пусть держатся подальше. Я вообще не пойму, почему вы так распустили их здесь? Они вытирают о вас ноги! Они воображают, будто вы такие же, как они. Но ведь у вас есть драконы!
Я на мгновение прикрыл глаза, а потом проговорил, стараясь сдерживать клокочущую ярость:
– Если бы ты убил кого‑то из них, ты бы навсегда развязал руки и Городу, что плохо и драконам, что страшно. Ты понимаешь?
– А пошел ты… – Он полоснул меня угрюмым взглядом и зашагал к развалинам баррикад. Ловко пробираясь между вещами, как кошка, и так не зацепив ни одну из них, он перебрался через остатки завала и исчез.
– Что же это вы так, господа Птенцы, – негромко молвил Гдар Железняк. – Они, конечно, выродки… Но и так нельзя – дракона на людей… Ничего хорошего из того не выйдет ни для кого. – Он развернулся, мельком покосился на свое разбитое окно, а затем, сгорбившись, двинулся прочь. Его младший сын двинулся следом, изредка оглядываясь до тех пор, пока они оба не скрылись за углом. Каждый раз мне казалось, что взгляд его шершав и царапает, как наждак.
Хлюпая и стирая кровь с лица, на мостовой возился, пытаясь подняться, бывший соперник Даврира. Он нянчил покалеченную руку, боязливо озирался целым глазом, кажется, недоумевая и не понимая происходящего. Его порядком оглушило.
– Во время пожара у него погибла маленькая сестренка, – проговорил Чаро, и хотя в этот момент он смотрел на барахтающегося на земле человека, мы поняли, о ком идет речь. – Я же говорил, что дело кончится плохо… Голова трещит, – пожаловался он невпопад. – И никак не отпускает ощущение, что я только что пропустил нечто важное. У вас нет такого чувства?
Джеанна странно смотрела на меня.

Снова сказка про дракона

Жил‑был на свете охотник по имени Асгар.
Жил он возле небольшого городка, но горожане редко общались с охотником, считая его человеком странным и непонятным, потому что он большую часть времени проводил в лесах, с соседями общался мало, все больше занимался какими‑то своими делами. А потому слыл чудаком и угрюмцем.
Но вот прознали горожане, что Асгар, бродя по окрестным лесам, наткнулся на логово старого дракона, что по слухам уже который век обитал неподалеку от города. И вроде бы свел Асгар с этим драконом дружбу. Люди болтали, мол, ходит Асгар к дракону едва ли не каждый вечер, вроде беседуют они на разные темы…
Но какие‑такие общие темы могут быть у дракона с человеком? – недоумевали горожане. – Не о чем им друг с другом разговаривать. Не иначе что‑то плохое затевают. Вот накличет Асгар беду на город. Растревожит дракона. Прилетит чудовище к городу, раскрошит его на камни, да людей погубит.
Дни шли за днями, месяц за месяцем, дракон не летел, и все страшнее становилось горожанам. Видно, готовит дракон какую‑то особо изощренную месть городу. А Асгар ему помогает.
И тогда решили горожане защитить свой город. Придумали они убить Асгара, чтобы не ходил тот к дракону и не мутил покой. Придумали – сделали. Подговорили десятерых храбрецов, которые подкараулили охотника по его возвращению в город, набросились на охотника, да и убили.
Возликовали горожане. Некому теперь звать дракона в гости! Некому заговоры против их покоя плести!
А между тем, в лесу, в дымном логове ждал старый дракон возращения своего друга и собеседника. Ждал, ждал, да так и не дождался. Тогда огорченный дракон решил размять крыла и самому слетать к городу, чтобы узнать, что же такое приключилось с его приятелем.
Полетел. А у драконов слух не чета человеческому. Еще издалека он услышал, что в городе праздник по поводу смерти мерзкого охотник Асгара, который хотел приманить в город дракона, да горожане успели опередить негодяя и убить его.
Изумился дракону. Рассердился. Да что там! Рассвирепел!
И обрушился на город поток огня и глотки разъяренного дракона, решившего отомстить за бессмысленную гибель своего друга. Горожане едва успевали уносить ноги прочь из города, наскоро похватав пожитки, а стены рушились буквально за их спинами. И ночи не прошло, как вместо города осталась возле леса груда опаленных развалин.
Улетел усталый и печальный дракон.
А горожане, разбежавшись по всему свету, еще долго рассказывали, что они так и знали, что дракон обязательно прилетит, и как им повезло, что они вовремя успели убить охотника Асгара. Иначе никому бы не удалось уйти живым из обреченного города и дракон погубил бы всех людей. Ах, как они предусмотрительны и прозорливы, эти горожане!

Хроники охотника за драконами. Днем раньше.

Бумбен, сопя и тяжко вздыхая, водрузил стопку бумаг на стол и присел на звучно крякнувший стул, положив переплетенные пухлые пальцы поверх бумажной пирамиды, словно припечатывая ее понадежнее. Отдышался. Робьяр ждал, зная, что теребить доктора бессмысленно, а все, что нужно он сам скажет.
– Ну что ж… – медленно произнес Бумбен, слегка щуря глаза от табачного дыма, что пластался по комнате. Вид у доктора был сонный и отсутствующий, как у плюшевого медведя. – Работа проделана большая… Поздравляю.
– Благодарю, – отрывисто отозвался Робьяр. Интонации доктора ему уже не нравились. Ничего хорошего они не сулили.
– Я внимательно все прочитал. Отдаю вам должное, это весьма интересные наблюдения. Моментами спорные, моментами убедительные, но… – Доктор неожиданно наклонился вперед, придавив обширной грудью бумажные россыпи и пронзительно глянув на Робьяра блестящими, совсем не сонными глазами: – Но вы же понимаете, что это все выстроено целиком на вашей интуиции? Я понимаю, что ваша репутация выдержит многое, всем известно, какими методами вы работаете, но все здесь, – он похлопал по бумагам раскрытой ладонью, – всего лишь теоретические построения.
– Он умен и не делает ошибок, – угрюмо огрызнулся Робьяр.
– Вот именно, Только это не ум, а извращенный дар для совершения преступных деяний… Вряд ли он сам толком сознает, что творит. В нем живут две сущности. Одна слабая и предсказуемая. Другая страшная, та которую, боюсь, даже вам не одолеть.
– Он безумен?
– Э, нет. Вот этого я не говорил. Думаю, он в своем уме. По крайней мере, та его часть, что имеет человеческий облик. Но он… в какой‑то степени одержим.
– Неважно. Я знаю, где его искать. Я чую его.
– Вы ничего не докажете. Все, что вам удалось найти – это даже не косвенные улики.
– В случае с прошлогодним психом особых доказательств не потребовалось. Горожане жаждут крови. Назову имя – и его разорвут.
– Во‑первых, не потакайте низменным инстинктам горожан. У нас и так полно жертв чужих страстей. Во‑вторых, вы можете ошибиться…
– Нет, – с толикой сомнения вставил Робьяр.
– Можете, – мягко повторил Бумбен. – А в‑третьих, этот человек родственник члена городского совета. Дальний, но все же. К тому же вряд ли он так глуп, чтобы хранить в доступных местах свои… сувениры, как тот несчастный безумец. Вам понадобится хоть что‑то ненадежнее ваших вымыслов… – Доктор вздохнул печально. Уголки его большого, мягкого рта скорбно опустились. – Назвав ваши построения «вымыслом» я ни в коей мере не стараюсь принизить их. К сожалению, я вам верю. Но… – Он еще раз вздохнул, шумно, от души.
– Что ж, – медленно произнес Робьяр, затушив горькую сигарету в цветочном горшке (в пепельнице места уже не осталось). – Примерно, так я и думал. Значит, придется найти другой путь. Например еще раз поговорить… с женщиной.

…Несколько минут он молча и неподвижно стоял у погасшего уличного фонаря, прислонившись к ажурной стойке, прислушиваясь к поскрипыванию металлического цветка над головой. Ночью в цветке зажигали огонь и казалось, что вся улица усеяна разноцветными цветами, в полураскрытых бутонах которых дремлют светлячки… Красиво.
Но днем стало заметно, что фонарь стар, что краска облупилась и стекло колпака треснуло.
Обитатели улицы давно разбежались по делам. На перилах крыльца дома слева дремала огненно‑рыжая, флегматичная кошка. Через дорогу от нее, положив голову на лапы, лежала дворняга, изредка сторожко приподнимая лохматые уши. Где‑то звонко перекликались невидимые дети. В конце улицы неспешно брели по тротуару две молодые мамаши с колясками.
Хорошее место, с неожиданной симпатией подумал Робьяр. Хотелось бы жить здесь. Тихо, спокойно… Ухоженные домики с приветливыми глазами‑окнами. Клетчатые оборчатые занавески. Аккуратные ящики, еще полные стойкими осенними цветами. Качели.
Лишь один дом выпадал из общего строя. С виду такой же, как все, чистый, недавно отремонтированный, он тем не менее отличался от соседних какой‑то внутренней безжизненностью. Словно серый, мертвый зуб в ряду здоровых собратьев. С виду похож, а сердцевина гнилая.
Самовнушение? Да, скорее всего… Когда Робьяр с остальными приходил сюда в первый раз, ничего подобного он не ощущал. Или просто не обратил внимания?
… Пора.
Женщина уже как полчаса назад вернулась из магазина с корзинкой, полной продуктов. Он следил, как она идет по дорожке – еще не старая, она двигалась с явным усилием, и при этом безразлично, как кукла. Не глядя по сторонам. Если бы она слегка повернула голову, она бы заметила Робьяра, стоящего неподалеку. Он и не пытался скрываться. А она и не пыталась никого увидеть.
Может, он делает ошибку? И поговорив с ней, он совершит непоправимое? Если она тоже виновна? Ведь однажды она уже солгала, покрывая мужа…
Несколько шагов наискосок, по ступеням к обитой серым деревом двери, украшенной медной оковкой. И колокольчик над ней медный, слегка дребезжащий. Звон его рассыпался у порога тусклыми шариками, раскатился, затих… Не услышала? Нет, изнутри послышались легкие шаги и, скрипнув, дверь открылась.
Стоящая в дверном проеме женщина молча и спокойно смотрела на незнакомца перед собой. Не красавица, лицо полотняно‑бледное, скучное, будто затертое… Как кухонное полотенце, пришло в голову Робьяра странное сравнение. И глаза тусклые – запыленные.
– Если вы за… к мужу, то он вернется только вечером, – произносит она. И мелькнувшая оговорка значит в ее фразе больше, чем дежурные слова. Она знает, зачем он пришел.
– Я хочу поговорить с вами.
– Зачем? Я в прошлый раз сказала все, что могла.
– Я думаю, теперь вы сможете сказать чуть больше…
Женщина несколько мгновений смотрит на него. Бледное, утомленное лицо неподвижно, но через ветхую, затертую ткань надетой маски, проступает смятение и… что‑то еще. Робьяр ждал увидеть тревогу или страх, но проступающее на лице женщины чувство не имело отношение ни к тому, ни к другому. Оно слишком похоже на мучительное облегчение. Словно у больного, узревшего хирурга со скальпелем – да, впереди боль и страх, но и разрешение затянувшихся страданий.
Нет, он не ошибся, придя сюда.
– Проходите, – произносит она.
И он идет вслед за ней в небольшую гостиную, обставленную аккуратно и неотличимо от сотен иных гостиных. Только на каминной полке, празднично‑яркие, столпились разноцветные бумажные звери. Много, самой разной формы и величины, от простых мышей до фантастических чудовищ, сложенные из цветной и даже газетной бумаги, они притягивали взгляд любого вошедшего.
– Так что же вы хотите мне сказать?
Несколько минут ничего не значащего разговора, который на самом деле состоит из попыток идти по тонкому, трескучему от напряжения льду. Они обмениваются репликами, встраивая тонкий мостик взаимопонимания и опасаясь понять, что никакого моста и нет вовсе. Ненужные фразы, недомолвки, осторожно брошенные намеки и нетерпеливое ожидание реакции на них… Лишь для того, чтобы, наконец, перейти к самому важному. Ради чего он явился сюда. И ради чего она ждала его визита.
– Почему вы не пришли все рассказать сами? – разом отсекая все, спрашивает он.
Она мгновение молчит, закаменев, еще не готовая так открыто признавать его и собственную победу. Затем пожимает плечами, опуская взгляд.
– Что рассказать? О чем? О том, что я не смела допускать даже в своих мыслях? Что отгоняла от себя, надеясь, что это не может быть правдой? О своих домыслах, которые казались мне бесчестными по отношению к нему…
– Это вы прислали мне газету?
– Я.
– Зачем?
– Может быть для того, чтобы хоть что‑то изменить.
– Вы боялись?
– Н‑нет… Да.
– Его?
– Другого. Того, что в нем… Хотя нет, это ложь. Не боялась. Мне нечего боятся, кроме того, что Он станет однажды сильнее человека, которого я любила… Что вы так на меня смотрите? Не думаете, что его можно любить? Или не понимаете, как его можно любить?.. – Она смотрела на Робьяра сухими, блестящими, как от жара глазами в которых плясало, выжирая все и вся давнее, беспощадное пламя. – Я любила его еще со школы, только он не знал этого… Он, дурачок, думал, что никому не интересен. Да и, честно сказать, так действительно было. Он ведь обычный… Как я. И нужно было смотреть очень внимательно, чтобы увидеть в нем что‑то такое, невозможное… Он делал из бумаги зверей и птиц и выбрасывал их. Я подбирала…
– Это его работа? – Робьяр кивнул на каминную полку, где растерянно толпилось бумажное зверье.
– Нет… Это моей… нашей дочки. Он научил ее. Она все время делает этих зверей и рассовывает их кругом, по полкам, по карманам, по сумкам, в саду. Зачем – не говорит, но мне кажется, что она верит будто они защищают нас…
Она снова замолчала, глядя на свои переплетенные в тугой замок пальцы. Белые, бескровные, словно вырезанные из холодного камня. А Робьяр смотрел на каминных зверей. Ни у одной из фигурок не обозначены глаза даже штрихами. Все звери были слепы от рождения. Но при этом казалось, что они смотрят на людей, сидящих в гостиной. Смотрят внимательно и печально. Бессильные охранники рухнувшего благополучия.
– А потом что‑то произошло с ним… Он стал другим в одночасье. Для всех он был прежним, но я видела, как он изменился. Будто что‑то иное, до того момента дремавшее в нем, внезапно пробудилось… Посмотрело на мир из его глаз…
Женщина рассказывала отрывисто, короткими, недоделанными фразами, инстинктивно пытаясь даже словами как можно меньше касаться больной темы, но Робьяр еще до прихода в этот дом успел достаточно узнать. Поэтому привычно дорисовывал то, что не было произнесено, а только плотно заполняло пустоты недосказанного.
… Они к тому времени уже были неплохо знакомы. Он даже пытался ухаживать за ней. В шутку, не придавая значения простенькой любви обычной девочки. Где‑то в глубине души он считал, что достоин большего… 
Жаль, что окружающие и обстоятельства успешно указывали ему совсем иную позицию в жизненном раскладе. А может, он сам во всем виноват. Недостаточно умен, недостаточно красив, недостаточно напорист… Он был такой, как все. И ничего не мог с этим поделать. Во всяком случае, он считал так, замкнувшись в своем самоуничижении. И мнение девчонки, влюбившейся в его бумажных птиц, его не интересовало. 
А тот, кто жил в нем, рождая этих странных птиц, постепенно также менялся. Превращаясь во что‑то совсем иное. 
Она заметила это слишком поздно. Долго тлевшая внутри него обида и смятение однажды переродились. Никто этого и не мог видеть, кроме нее, потому что никто кроме нее не хотел его видеть… 
Наутро дня его внезапного отъезда они встретились. Он был возбужден, напуган и словно бы потрясен, хотя старался это скрыть. Но от нее ничего не могло укрыться. Ей не забыть напугавшее ее при встрече выражение его глаз. Что‑то страшное, жадное, самодовольное и при этом… потерянное. Только причину его странного состояния она не поняла. Она видела, что он в смятении и одинок… 
Он уехал из города. Она не придумала ничего лучше, как поехать за ним… 
А на новом месте все неожиданно наладилось. Несмотря на то, что высокопоставленный родственник, на чью помощь рассчитывал беглец, брезгливо отделался от него скромной протекцией на должность клерка в маленькой торговой конторе, устроиться удалось вполне неплохо. Одинокие души в чужом городе быстро сошлись, стали встречаться, поженились. Родилась дочка… Это были замечательные годы. Он стал прежним и тот, Другой, внутри ее мужа словно замер в оцепенении, не являя себя… 
Почему все вновь рухнуло? С чего? С того, что дочка тяжело заболела и жизнь стала беспросветной? С того, что на его работе хваткие и наглые коллеги делали карьеру, а он уныло волок осточертевшую лямку. С того, что в спокойном болоте всегда заводятся бесы? А может, безо всяких причин и так просто и должно было быть. Может, ей удалось ненадолго отсрочить неизбежное, но однажды разбуженный Зверь не мог больше ждать? 
Как‑то, после позднего возвращения мужа, встречая его на пороге она успела заметить быстро соскользнувшее выражение на его лице. То самое. Смесь триумфа и ужаса. И жадное самодовольство. 
А наутро сообщили о смерти девушки от рук душителя. 
Она и сама не знает, как сложились случайные детали в ее сознании. Сложились, чтобы тут же уйти на бестревожную глубину… 
– Я вообще тогда не поняла, почему вспомнила Донну, которую нашли убитой накануне его и моего отъезда. Просто вспомнила и все… – тихо произнесла женщина. – Вроде бы ничего общего… Я и про убийство‑то узнала случайно. Но…
Началось новое время. Она, умевшая видеть все, стала учиться не видеть ничего. Не замечать. Не знать. Давить в себе сомнения. Это было трудно. Приходилось ломать себя заживо. Но она безнадежно цеплялась за стремительно рвущуюся паутину иллюзий, чтобы не обрушиться в пропасть, куда тянул ее мужа Зверь Внутри. И куда ни при каких обстоятельства не должна была упасть ее дочка… 
–  Вы могли сразу прийти к нам,
– Я ничего не могла доказать даже себе. Кто стал бы меня слушать? Вы же сами пришли сюда со всеми вашими выводами, чтобы найти что‑то реальное, верно? Чтобы я подтвердила вашу правоту, потому что все, что у вас есть… призраки. – Она помолчала и произнесла: – Что ж, для меня ваши призраки более, чем настоящие…
– Вы не могли ничего не замечать.
– Могла. Потому что замечать‑то, в сущности, было нечего. Он хитер и умен. Мой муж уходил из дома на работу. Иногда задерживался. И только… А я… А я только чувствовала что‑то в нем неладное. Что‑то страшное. Он смотрел не так. Улыбался не так. Не могу передать как… С омерзительным превосходством… К тому же, – она отчаянно взглянула на него и от сухого жара ее глаз захотелось отшатнуться, – я ведь помнила его другим. Я люблю того, кто все еще живет в нем…
…И изо всех сил стараюсь сберечь свою иллюзию спокойной жизни. 
Робьяр устало поднялся.

– Нам понадобится ваша помощь.
– Да… – разом сникнув, откликнулась безразлично женщина. – Уже скоро. Я слышу, как Он просыпается… Выходя из гостиной, он уловил краем глаза легкое движение в тени, возле лестницы. Быстро повернулся и со смешанным ощущением облегчения и растерянности увидел девочку, лет восьми, стоящую в углу. Тощенькую до болезненности, светловолосую, ничем не примечательную.
Он машинально улыбнулся ей, но улыбка сразу же поблекла, не встретив ни малейшего отклика. Девочка серьезно смотрела на него широко раскрытыми, поблескивающими в сумраке глазами. И что‑то знакомое померещилось ему в этом взгляде, только казавшемся невыразительным…
Так же слепо, но пристально смотрели на него бумажные звери на каминной полке, – сообразил Робьяр уже в конце улицы.
Сунув руку в карман пальто за сигаретами, он нащупал рядом с коробкой нечто постороннее, вытащил и несколько секунд разглядывал помявшуюся фигурку печального безглазого пса, сложенную из синей бумаги.

Другие дороги, другие дни…

Опять эта проклятая штуковина отвалилась. Да сколько же можно!..
Витар в сердцах зашвырнул неудачное изделие в дальний угол, подумал, отрешенно уставившись в пол, тяжко вздохнул и поплелся поднимать. Чего уж…
Солнечный свет сочился через щели в крыше и стенах мастерской. Он раскрашивал мебель и инструменты в желтую полоску. Ставил веселые пятнышки на накрытых чехлами предметах. Сверкал блестками в глазах Витара. Но тот не замечал осторожной игры солнечных зайчиков. Он с ненавистью уставился на неуклюжее сооружение в центре мастерской, в котором только действительно снисходительный взгляд различил бы очертания дракона, Дракон был собран из металлического каркаса, накладных кожаных заплат и костяных вставок. Он был огромен, неуклюж и скучен. Вдобавок, у него в очередной раз отвалился коготь на передней лапе.
Витар устало отвернулся. Все равно он не успеет закончить до завтрашнего утра, когда намечалось появление гостей. Учитель, конечно, рассердится, но ничего не поделаешь… Да и если быть честным, просто не хочется заниматься всей этой ерундой.
И учитель рассердился.
– Где этот паршивец?.. Вито, бездельник, куда ты запропастился? – вопрошал снаружи раздраженный голос, вынудивший Витара оставить свое убежище и со всех ног нестись на зов.
Учитель, уперев руки в боки, стоял в центре двора и грозно наблюдал за приближением понурившегося ученика. Его кустистые брови прятали сверкающие праведным гневом глаза. Круглые щеки надулись. А крючковатый нос, казалось, сейчас подцепит оттопыренную отвращением верхнюю губу.
– Это что такое, бестолочь?! – осведомился учитель, указывая перстом на уродца в мастерской. – Это все, что ты сделал за день?..
– У меня не выходит, учитель, – привычно отозвался Витар, с опаской косясь на учительского гиганта дракона, высившегося в центре двора.
Дракон был хорош. Недаром посмотреть на него, люди съезжались со всей округи. Полюбоваться сиянием его золотистой чешуи – в каждой отражается солнце, восхититься его чудовищными зубами – с руку величиной, ужаснуться блеском отточенных граней его гребня. И задыхаясь от волнения, рассказывать соседям, как исполин величаво повел огромным хвостом, сбив с ног сразу сто человек…
На сооружение этого дракона учитель потратил почти всю свою жизнь и мог по праву гордиться им. Другого такого не было на всем белом свете. Что бы там ни говорили умники из Огаруа, известные завистники и сплетники, которые только спят и видят, как бы оговорить талантливого мастера.
– Потому и не выходит, что не стараешься! – сказал учитель сердито. – Нужно приложить усилия, чтобы добиться чего‑то, иначе ты так ни с чем и останешься.
– Ну и что… – буркнул негромко Витар, который слышал вышесказанное неоднократно. – Пусть…
– Как это «пусть»? – учитель задохнулся от негодования. – Хочешь так навсегда и остаться охламоном и бездельником? Неужели ты думаешь, что владеть драконом легкий труд? Ты думаешь добиться чего‑то при таком отношении к делу?..
– Учитель, я…
– Нет, ты послушай, – учитель выставил крючковатый палец и погрозил им. – Послушай, что тебе говорят старшие, мудрые, прожившие целую жизнь. Я знаю, как надо, ибо пожил на свете… Твоя мать отдала мне тебя, и я обещал ей присмотреть, чтобы ты вырос хорошим человеком и отличным мастером. Я не позволю тебе лентяйничать и зарывать в землю свои способности…
Дракон за спиной учителя медленно повернул тяжелую голову и уставился на Витара мрачным взором. Его темный глаз сверкал укоризненно. А Витар вдруг вспомнил, как они с учителем меняли этот глаз с год назад, и как это холодный гигантский шар лежал на верстаке, и Уна по утрам смахивала с него пыль. «Не могу» – стиснув зубы, взмолился мысленно мальчик. – «Больше не могу…»
Учитель между тем выволок с помощью подсобного рабочего дракона, созданного дневными стараниями Витара и велел:
– Ну‑ка, покажи нам, что он у тебя умеет. Может, он не так безобразен, как кажется?
Теперь учитель был настроен скорее благодушно, чем сердито. Его настроение всегда повышалось, как только он переходил на назидательный тон. В подобных случаях следовало молчать, кивать и со всем соглашаться.
Витар неохотно поплелся к своему уродцу. Его дракончик печально смотрел на создателя. Мальчику внезапно стало его жаль, и он постарался наскоро подрегулировать внутренний механизм. В конце концов, бедолага не виноват, что его создателю неинтересно им заниматься.
Маленький дракон шевельнулся, двинул хвостом, вспыхнул огоньками глаз. Опасно накренившись, сделал несколько шагов. Распахнул крылья… Буря грянула, как ожидалось.
– Что это?! – учитель, устроившийся на деревянном чурбачке, взлетел с него, словно юноша. – Что это еще такое?!
– Это крылья, учитель, – обреченно пояснил Витар. – Я подумал, что…
– Это, по‑твоему, крылья? – учитель даже не слушал его, полный возмущения. – Где ты видел подобное уродство? Я же показывал тебе, как следует делать? Я же целый день объяснял тебе схемы…
– Учитель, – запротестовал Витар, не выдерживая. – Но эти схемы неправильные! Дракон не может летать на таких крыльях. Я подумал…
– Ах, ты подумал! – зловеще протянул учитель, поворачиваясь к ученику. Невольные зрители и свидетели, оказавшиеся поблизости поспешно попятились и попрятались. – Ах, неправильно… Щенок! Что ты понимаешь в драконах! Я изучал их всю свою жизнь и ты смеешь указывать мне? Меня похвалил сам Даверо Зубастый, а ты споришь с моими схемами?
– Нет, учитель, – устало вздохнул Витар. – Конечно, нет. Я ошибся…
Вообще‑то учитель был незлым человеком. Он немедленно перестал наливаться пурпурной гневной кровью, махнул рукой и отходчиво произнес:
– Хорошо, что ты это понимаешь. Я же говорил, что ты не безнадежен… – Он снова опустился на чурбачок, полюбовался на застывшего в оцепенении маленького дракончика и задумчиво сказал: – В сущности, он неплох. Кое‑где поправить, доработать… Завтра тебе, конечно, не удастся показать его гостям, но попозже, когда ты закончишь…
– Я не хочу, учитель… – тихо, но внятно сказал Витар, не поднимая глаз. – Я не хочу его заканчивать. Он же никому не нужен. Это бессмысленная работа…
На этот раз, вопреки его ожиданиям учитель не рассердился, а лишь снисходительно улыбнулся:
– Ты еще так молод, Вито, Так много не понимаешь. Ты неплохой парень, но твой главный недостаток в том, что ты ничего не доводишь до конца, Любое дело стоит обязательно завершить…
«Зачем?!» – мысленно вскрикнул Витар с отчаянием, но вслух ничего не сказал, кивнув согласно. Учитель горестно покачал головой и сказал:
– У тебя есть способности, Вито, но ты растрачиваешь их на пустяки, вместо того, чтобы заняться действительно важным делом. Тебе никогда не достичь того же, чего добился я. Тебе никогда не владеть драконом, если ты не соберешься… Слушай меня, мальчик. Может быть, тогда ты и сумеешь чего‑нибудь достичь.
Витар угрюмо кивнул. Дракон исполин равнодушно отвернулся.

Учитель был доволен. Заклятые неверующие враги‑завистники посрамлены, созданный его руками дракон удостоился похвалы самого мэра окружного города и целый день находился в центре внимания людей, прибывших на ежегодную ярмарку. Витар умаялся, бегая от одного гостя к другому, и смог вырваться из этого безумного столпотворения только к закату солнца. Он устал настолько, что не бежал привычно к заветному оврагу, а плелся еле‑еле, цепляясь одной ногой за другую. Но не прийти туда он тоже не мог. Его ждал друг. «Устал?» – спросил друг мягко.
Витар только кивнул и повалился в траву, чувствуя рядом с собой успокаивающее присутствие. Друг был рядом. Он всегда был рядом, но только здесь, в этом укромном уголке, наедине с ним и самим собой мальчику было действительно спокойно и хорошо. Только здесь он умел улыбаться так, как никогда не улыбался на людях. Его учитель, полагавший, что хорошо знает своего угрюмого ученика, ни за что бы не поверил, что мрачноватый парнишка способен на такую открытую улыбку.
«Чего ты ждешь?» – спросил друг. – «Сегодня тот самый день. Пора. Что держит тебя здесь?»
– Ничего… – беззвучно выдохнул Витар, понимая, что это на самом деле так. И засмеялся, чувствуя, как смеется его друг.
Спящее селение не видело, как внезапно от земли отделилась огромная легкая тень, развернула заостренные крылья, те самые, которые вызвали взрыв негодования у бывшего учителя Витара, теперь мирно дремавшего в своей постели и удовлетворенного дневным триумфом. Тень невесомо коснулась домов, ярмарочных шатров, закрытых на ночь, механического дракона, окруженного кольцом спящей охраны, и унеслась прочь, к прозрачным небесам, усыпанным яркими звездами.
…Маленький мальчик, сидевший на подоконнике раскрытого окна, проводил крылатую тень задумчивым взглядом, неторопливо спрыгнул на пол, выскользнул из дома в темный двор и решительно направился к старой мастерской. С некоторым трудом отворив тяжеловатую для него дверь, он уверенно вошел внутрь и остановился перед уродцем‑драконом. Погладил его по опушенному крылу, покопавшись в ящике с инструментами, добыл отвертку и принялся прикручивать отваливающийся коготь на передней лапе…

Семь дней до Праздника,

«… Многое переменилось с золотого века. Драконы стали иными. Вы не знаете этого, потому что даже ваши деды уже помнили драконов такими. Они становятся опасны. Они требуют от своих всадников чистоты, невинности, самоотверженности, что в общем‑то неплохо. Опасно то, что они стали возводить это в степень обязательного закона. Ты или служишь дракону (или если выражаться мягче – своему призванию) или тебе нет места среди избранных… Это новая несвобода. Несвобода творца…»
Я закрыл книгу, провел пальцами по шершавой, крошащейся от старости, обложке и еще раз взглянул на название, выписанное на переплете неудобочитаемым посеребренным шрифтом: «О Печалях Наших Дней». Автор Илар Пелех. Написано четыре века назад, в промежутке между очередными войнами, а читается, будто только что вышла из печати.
Помнится, набравшись наглости, я спросил у наставника Анвера почему все эти книги не лежат на общих полках. «А ты сам не понимаешь?» – удивился наставник. Потом хмыкнул и добавил, что он готов давать ключ от библиотеки по первой же просьбе любого обратившегося… Только за последние лет пять, если не больше, никто по этому поводу ни к нему, ни к ректору не обращался. Почему? – «Подумай, сам»
Вздохнув, я постучал и вошел в приемную.
– Тс‑с… – немедленно зловеще прошептал секретарь, приставив палец к губам и многозначительно кивая на дверь. – Наставник сейчас занят. Просил подождать несколько минут…
– А что там? – невольно заражаясь заговорщицким настроением и, тоже понизив голос, спросил я.
– Беседуют, – важно отозвался секретарь таким тоном, будто заместитель ректора принимал в своем кабине те по меньшей мере Наместника и беседовал с ним о судьбах мира. И тут же сам испортил впечатление, сознавшись: – Наставник Бахтар у него…
– Тогда это надолго, – пробормотал я. – Зайду позже. Мне только книги отдать…
– Погоди, наставник хотел поговорить с тобой по поводу Праздника… – встревожился секретарь. – Ты посиди пока. Хочешь, чаю?
Я с неловкостью подумал, что совершенно не помню имени этого бледного и взъерошенного, но вполне дружелюбного человека. И даже выяснив его у кого‑нибудь – через несколько минут забываю. А ведь он служит здесь не первый год. То ли я редко сюда хожу, то ли с памятью у меня что‑то… Или дело в другом?
В высокомерии и снобизме, – любезно подсказал внутренний голос.
– Говорят, грандиозная драка была? – спросил внезапно секретарь, выныривая из‑за завалов бумаг, в которых он основательно окопался. – Вчера?
– Это смотря которая, – туманно ответил я. – Сейчас вообще много шумят…
Словно в подтверждение моих слов в коридоре за дверью что‑то грохнуло. Ощутимо задребезжала застекленная дверь. Я подскочил, но секретарь едва повел ухом, не выказывая ни малейшего волнения, а только легкую досаду:
– Ну вот, опять. Оторвет им ректор голову.
– Что это?
– Да ты не нервничай, – хмыкнул он. – Ребята с химического отделения готовятся к Празднику… Пойду, посмотрю, что там наворотили на этот раз. Ох, не устоит Гнездо от их идей. И горожанам штурмовать станет нечего… Ты не уходи!
Через минуту после того, как он скрылся за дверью, снова шарахнуло. Да так, что одна из бумажных стопок соскользнула со стола и рассыпалась. Я машинально наклонился собрать и тут же разогнулся, услышав наставника Аньера.
– … не надо говорить о тех, кто кричит на площадях, – голос наставника Ливера был тих, но отчетлив. – Иначе нам придется говорить также о тех, кто кричит то же самое здесь, в этих аудиториях. И в чем разница? Если мы уподобимся им, то что начнется?
От сотрясения дверь в его кабинет слегка растворилась. Совсем чуть‑чуть, но теперь волей или неволей я стал слушателем чужой беседы.
– Но они… – начал было возражать Бахтар.
– Кто такие эти «они»? – раздраженно, как никогда, перебил его Анвер. (Я приподнял брови. Это ж до чего надо довести заместителя ректора, чтобы он стал перебивать собеседника, да еще и коллегу?) – Там тоже люди разные. Иногда, увы, дураки, а иногда просто потерявшиеся, обманутые, непонимающие. А вы зовете их всех этим общим безобразным «они»? Вот пока мы все зовем друг друга – «они», ничего хорошего не выйдет!
– Я всего лишь говорю об этих самых «обыкновенных людях», о которых вы все так печетесь, в то время, как они… – упрямо продолжил Бахтар и снова был прерван.
– Я не пекусь об «обыкновенных людях», – с немыслимым отвращением отозвался Анвер. – Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Если вы подразумеваете, что я стараюсь по мере сил заботиться о всех людях, то весьма польщен… Но если этим самым эпитетом «обыкновенный» вы награждаете какую‑то особую часть человечества… Что ж, спешу вас порадовать – я также считаю себя самым обычным человеком.
– Прошу прощения, коллега, но вы скромничаете сверх меры… Ваш дракон…
– Мой дракон тут совершенно не при чем. О да, возможно я могу выстраивать теории, которыми насладятся десяток‑другой убеленных сединами академиков. Но мне никогда не сыграть так увлекательно в прятки с детсадовскими малышами, как это делает моя младшая дочь. В глазах ни одного академика мне не разжечь и доли той неподдельной радости, что каждый день удается ей поселять в глазенках подопечных. Мне никогда не выпечь такой хлеб, что я ел сегодня на завтрак. И не сшить вот такие башмаки… Взгляните, они великолепны! Вам не видно? Так я выйду… Оценили? Они удобны, красивы и надежны. Мне не вырастить сад и не принести добычу с охоты. Мне хватит терпения, чтобы рассчитать движение звезд, но не хватит его, чтобы обучить грамоте дошколят… Вы пробовали? И не пробуйте. Пусть этим займется тот, у кого это получается лучше. Вот перед такими людьми я и преклоняюсь. Я могу то, что не в силах они. Они умеют делать то, что не умею я. И в чем между нами разница, позвольте спросить? – Анвер презрительно процедил. – Просто люди? А где вы видели «просто» людей?
– Сегодня, на площади.
– О, нет! Те, что на площади – это не просто люди. Не путайте, пожалуйста. Человек на площади – это не категория описания. Вы также можете оказаться на той же самой площади. А как себя будете вести – зависит от вас. К сожалению, судя по тому, к чему вы сегодня призываете, вы недалеко ушли от этой самой абстрактной площади…
– Я всего лишь предлагаю дать понять нашим противникам, что мы способны за себя постоять. Что Гнездо небеззащитно…
– То есть давайте спровоцируем свару, верно? Продемонстрируем им нашу силу, пусть боятся! Прекрасный способ добиться взаимопонимания…
– Возможно, это остановит самых оголтелых?
– Среди кого? – с неожиданной тоской и утомлением спросил Анвер. – Среди них, среди нас? Кого вы хотите запугать?
– Их.
– А поконкретнее? Вы так часто используете местоимения, которые никого не обозначают. Где вы проводите границу раздела? Кого вы зовете «они», а кого – «мы»?
– Вы не желаете замечать очевидного? – сухо отозвался Бахтар.
– Я не желаю делить людей на две части по признаку наличия или отсутствия у них дракона… Это по меньшей мере преступно. Сожалею, что говорю прописные истины. Люди бывают талантливыми и нет, глупыми и умными, сильными и слабыми, добрыми и злыми… Но прямой взаимосвязи между этими описаниям нет. Человек может быть талантливым дураком и, поверьте, общение с ним доставит вам меньше удовольствия, чем общение с рыбаком, который ничего, кроме своей реки не видел в жизни, но который расскажет вам об этой жизни больше, чем любой исследователь. Возможно, я у меня и впрямь что‑то со взглядами на очевидное, но я вот вижу перед собой талантливого, но агрессивного и высокомерного дурака. Простите, но вы сами себя таким выставили, поскольку высокомерие подразумевает ограниченность ума. А там, в Городе, проживает тысячи терпеливых и мудрых людей. Так кто станет выбирать, кто достоин, а кто – нет?..
– Что ж, наставник. Вижу, наша беседа с вами не получилась…
– Как обычно, дорогой коллега.
Я спешно шарахнулся в сторону своего кресла, пристроив книгу на коленях и приняв самый простодушный вид в тот самый момент, когда дверь кабинета замдиректора распахнулась и оттуда, не глядя по сторонам, вылетел пышущий ледяным бешенством наставник Бахтар, а следом за ним появился сумрачный Анвер.
– А, Кир… Как хорошо, что ты дождался. Проходи.
Он вернулся в свой кабинет, раскладывая и расставляя по местам какие‑то случайные вещи, но явно поглощенный собственными мыслями и пытаясь упорядочить что‑то растрепанное внутри себя. Мимолетно вздрагивал лицом, отзываясь на отголоски закончившегося разговора.
– Наставник, может я зайду в следующий раз… – рискнул было начать я, но неожиданно наткнулся на его усталый, но ясный взгляд.
– Жаль, что тебе довелось стать свидетелем подобного разговора, – сказал он.
–Я… – растерялся я, чувствуя, что краснею. – Я вовсе не…
– А может, оно и к лучшему. Тебе ведь тоже довелось поучаствовать в противостоянии на днях?.. – Он, тяжело вздохнув, бесцельно подвигал туда‑сюда статуэтки из камня на полке с рукописями.
– Мы его не провоцировали, – сказал я на всякий случай.
– Это не важно, кто его провоцирует. Мы или они… – Он усмехнулся, будто пробуя сказанное и снова поморщился, почувствовав явную горечь. – Всегда появляются мы и они. Почему? Что‑то мы постоянно делаем не так, раз рождаются эти странные «они». Понятие «мы» на редкость неустойчиво и всегда норовит расколоться… Странно, но расколовшееся «я» – это болезнь. А расколотое «мы» почти всегда норма… – Анвер помолчал, печально глядя перед собой. Взгляд его снова на несколько мгновений стал обращенным внутрь. Но тут же обрел обычную остроту. – И что самое загадочное – драконы тут вообще не при чем! Кстати, мальчик, а известна ли тебе бытующая даже сейчас теория возникновения драконов?
– Которая? – спросил я, демонстративно переложив стопку книг наставнику на стол. В этих темных слежавшихся страницах, прихлопнутых покоробленными от времени обложками, заключалась ни одна теория разной степени убедительности.
– Говорят, драконов воплощают в жизнь, делают их видимыми и реальными не сами владельцы, а те, кто их окружает. Другие люди. Те, кто признает твой талант. Талант существует вне зависимости от того, признают его или нет, но драконов создают и придают им сил – люди. Те, кто вокруг. Дракон обретает плоть лишь тогда, когда его существование имеет значение для людей вокруг… Понимаешь?
– Не очень.
– Вот поэтому за редким исключением не бывает драконов у новорожденных. Они еще ничем не проявили себя… Их дракон, если он будет, проявит себя позже. Когда окружающие заметят нечто… странное. И тем самым придадут этому «странному» жизни.
– Но ведь случается, что и у младенцев замечают драконов?
– Да, очень редко даже у еще нерожденных детей. Мне кажется, этому есть объяснение. Это нечто вроде аванса. Если у знаменитого писателя рождается ребенок, то люди невольно верят в то, что и этот ребенок будет так же талантлив, как его отец. Иногда, они пробуждают дракона заранее… Как в твоем случае.
– А… – опешил я. – Я же ничего не знаю о своих родителях.
Анвер задумчиво смотрел на меня. Что‑то мелькнуло в его взгляде кроме обычного мягкого сочувствия. Что‑то острое, способное вскрыть привычную реальность словно скальпелем. Мелькнуло и пропало. Он слегка улыбнулся:
– То, что ты ничего о них не знаешь, вовсе не значит, что их не было, верно? Очень может быть, что до того момента, как оказаться неведомым образом в лесу, кто‑то из твоих близких истово верил, что у тебя будет дракон… Или знал об этом. Или… боялся этого.
– Хм‑м… – молвил я, нервно ухмыльнувшись. – Может, я потерянный наследник рода Львиноголовых?
Смех смехом, но как‑то мне стало неуютно. Наставник знал больше, чем говорил. Гораздо больше. Но до сего дня я не замечал в ним стремления к двусмысленностям и лицемерию. Опять моя невнимательность?
– Впрочем, оставим пока отстраненные размышления… – решительно завершая тему произнес Анвер уже привычным тоном. – Давай вернемся к насущному. Я пригласил тебя, чтобы обсудить кое‑какие детали предстоящего выступления на Празднике…
– Провокаций не планирую, – брякнул я.
– Верю в твои благие намерения, – вздохнул Анвер. – Но ты уверен, что знаешь где именно начинаются провокации?

Шесть дней до Праздника.

«… Так, что зиму мы прожили неплохо, многим приходилось гораздо хуже. Особенно тем, у кого большие семьи. Но люди почти не ропщут. Твердят, что лютая зима – воля Хранящего, проверяющего наши силы и долготерпение. Правда, некоторые утверждают, что якобы холод привели к нам драконы, что летают в поднебесье и нарушают покой облаков, а также заслоняют от нас солнце. Но так говорят только чужаки и проходимцы, и почти никто из наших этому не верит. Я бы вообще не стала сообщать тебе об этом, но Марку попросил написать. Сказал, что это может быть тебя заинтересует, ведь то, что до нас добирается слабой рябью на воде, возможно, у вас поднимает бурю? Мне бы не хотелось так думать. 
Кстати, Марку ужасно расстроился, что ты не сумел выбраться к нам зимой. Мы тоже были огорчены, но он больше всех, хотя и делал вид, что страшно занят и ему некогда думать о постороннем. Ой, только не подумай, что я тебя упрекаю, мальчик. Ни в коем случае! Если не приехал, значит не смог. Может быть летом у тебя будет больше времени и ты вырвешься к нам? 
А пока Мило передает тебе привет. И его новая супруга тоже. В начале весны он женился второй раз, на очень славной девушке по имени Лилетта. Двое ребятишек Мило ее уже успели полюбить, а сами новобрачные ждут в конце весны третьего. 
Все остальные тоже передают тебе приветы и пожелания навестить нас как можно скорее. Особенно настойчива Арика. Этой зимой она наконец вынесла окончательное решение пойти по стопам отца и стать врачом, хотя девушке это и будет трудно, особенно в наших местах. Поэтому она хочет поехать учиться к вам, в Город, и хотя она не велела мне это делать, я хочу попросить тебя присмотреть там за ней, помочь, если не трудно. 
Пожалуй, на этом все новости наши заканчиваются. Еще скажу лишь от себя, что очень соскучилась по тебе, милый мальчик. Хотела бы повидать тебя. Будь осторожен и смотри…» 

Ветер настойчиво рванул бумагу у меня из рук. Я успел перехватить письмо и сунуть обратно в конверт, хотя хотелось еще разок перечесть его. Такой теплой, надежной, домашней безмятежностью веяло от густо исписанных листочков, что хотелось читать его непрерывно, лишь бы отрешиться от привычной, раздерганной действительности.
Пожалуй, если все будет нормально, этим летом я и в самом деле отложу все дела и наведаюсь к ним. Зимой я собирался, собирался, да так и не собрался, хотя если быть честным, время на одну, пусть даже короткую поездку, я бы мог наскрести, но…
Неугомонный ветер взъерошил лежавшую поодаль книгу, вытряхивая завалявшуюся между страницами карту. Я машинально поднял ее и развернул, рассматривая со смешанным привкусом так и не изжитого страха и некоторой гордости. Потом, уже после своего подземного путешествия я, уступив бесконечным просьбам приятелей, набросал на добытой ими карте подземелий свой примерный маршрут. Это оказалось не так трудно, как думалось, хотя поначалу мне казалось, что я полностью утратил ориентиры в лабиринте. Многое просто выпало из сознания. Наверное, к лучшему. Но, видно, сказалась привычка к полетам за пределами реального мира и, как мог подробно, я восстановил по памяти все пережитое. И поразился, во‑первых, своему идиотизму – на карте стало понятно, что были десятки мест, где я мог попытаться выбраться наверх, а во‑вторых, своему упорству – наматывая круги и петляя по подземелью, я отшагал приличное расстояние.
Ветер трепал замусоленный лист, который господин ректор вежливо, но настойчиво просил меня убрать подальше. Во избежание. Кроваво‑красная извилистая линия, размеченная жирными точками, бежала по черным очертаниям подземелья, как кровь по венам… Вот здесь я прошел прямо под городской ратушей, а здесь под рекой, а здесь под Святилищем, и снова вернулся за реку… А здесь мог бы выбраться прямо в подвалы родного Гнезда, да жаль, что не знал о том, как это сделать.
Пережитый страх – притихший, поистрепавшийся от времени, как эта карта, – оживал, стоило лишь внимательнее вглядеться в рисунки. Я поспешно свернул лист и засунул его обратно, в книгу, придерживая для верности обложку руками.

… Не спеша, важно переваливаясь на мохнатых лапах и покачивая толстым задом ко мне приблизился Колючка. Присел рядом, принюхался. Я покопался в карманах и выудил припасенную для него корку черствого хлеба, Колючка пару мгновений подозрительно изучал ее, потом зацепил зубами и принялся хрустеть. К сухому хлебу Колючка пристрастился этой зимой, когда уехал его владелец в неизвестном направлении, а зверек, вместо того, чтобы впасть, как положено, в спячку принялся шастать по округе, разыскивая Вевура. Он отощал чудовищно, но гордо отказывался принимать пищу из рук посторонних и пытался добыть ее самостоятельно, сначала в лесу, потом на городских помойках. К несчастью, зима выдалась тяжелой и на помойках у Колючки имелись более сильные и агрессивные конкуренты, поэтому он большую часть времени голодал и погиб бы, если бы мы не убедили его принять хлеб из наших карманов. Начала эту благотворительную деятельность Джеанна, потом присоединились Вейто, я, Ирметта, малышня из группы Закира. Весной Колючка вес набрал снова, но сухари навсегда пленили его сердце.
Ленивую тишину ранних сумерек нарушили звонкие детские голоса. Распахнулась дверь старого дома и оттуда высыпали взбудораженные и звонко перекликающиеся девчонки и мальчишки, размахивающие котомками, как мельницы крыльями. Я невольно обратил внимание, что сегодня их почти в два раза меньше, чем в прошлый раз, когда я заглядывал сюда. Следом за ребятней, хмурясь и привычно бурча под нос что‑то нелицеприятное о современной молодежи, появился Закир, скорбно взглянул на небо, прикрикнул на особенно расшалившихся, почесался.
Еще прошлой осенью, Закир поразил всех сообщением, что открывает свою школу для детей. Он видите ли желал воспитать понимающее поколение с незашоренными глазами. Городские власти не препятствовали, особенно когда узнали, что Закир на самом деле является личностью очень известной в научных кругах, хотя и по всеобщему мнению давно отошедшей от дел. Он обладал степенью магистра и еще кучей всяких почетных званий и труды его, хоть и считались несколько эксцентричными, тем не менее являлись предметами гордости университетских библиотек. Поэтому Город, спохватившись, предоставил великому ученому лучший дом почти в самом центре и был изрядно поражен, когда Закир отказался от предложения безо всяких объяснений и предпочел скромную развалюху при дороге, находящуюся где‑то посредине между городом и Упокоищем. Пока общественность пребывала в шоке, Закир с привычной безапелляционностью заграбастал всех до кого сумел дотянуться на ремонт своей хижины, особенно напирая на то, что мы люди благородные и добросердечные и не позволим бедному старику и детишкам мерзнуть зимой в полуразвалившейся халупе. А когда дом был приведен в приличное состояние, школа открылась. Была она бесплатной, видимо, поэтому кое‑какие ученики у Закира все же появились. Помню приходили два или три пацана из городских трущоб. И, что было особенно удивительно, надменный и вздорный Закир принялся честно работать с этими замызганными мальчишками, как с сыновьями аристократов. И было в этих уроках нечто, заставившее скептичных горожан пересмотреть свой взгляд на школу. Прошло не так уж много времени, слухи расползлись, и вскоре вдруг выяснилось, что комнаты старого дома не в состоянии вместить всех желающих. Более того, под предлогом сопровождения детей, в школу стали наведываться и их родители, слушающие уроки вместе с сыновьями и дочерьми. И дело было не только в фантастической трубе и в еще кое‑каких изобретениях Закира, способных на время увлечь понимающих людей. Совсем наоборот, Закир далеко не всем позволял заглянуть на свое волшебное изобретение, хотя и простодушно хвастал им время от времени. Просто учитель рассказывал юным и взрослым ученикам об известных им с младенчества вещах и явлениях, ухитряясь демонстрировать новые грани привычного. Он рассказывал о старых временах, о законах нашего мира, о людях и драконах, о троллинах, о небесах и Хранителе, о звездах… Люди были готовы терпеть даже мерзкий характер Закира и отсутствие навыков красноречия, лишь бы слышать его.
Зимой все стало меняться. Не потому, что угас интерес к историям Закира. Наоборот, только возрос. Но сам Город переменился. На учеников Закира стали смотреть косо и если их пока не травили, то только потому, что не было формального повода. Закир по невесть каким причинам обрел репутацию прихвостня драконов, хотя больше всех это прозвище оскорбило его самого, ибо драконов ученый недолюбливал. Просто был он чудным, характером обладал нетерпимым и не желал ни перед кем оправдываться. А много ли надо в наше время, чтобы заработать себе дурную репутацию? И постепенно даже те, кто еще рисковал приходить в Школу вечерами, стали появляться все реже. Снова опустели классы. Странно было, что вообще кто‑то осмеливался присылать своих детей сюда.
И это при всем при том, что по мнению городских властей никакой открытой враждебности горожан по отношению к драконам, к Гнезду и ко всему, что с ними связано, не было. При том, что большинство людей по‑прежнему почитали Хранящего и его служителей. И мифический Великий Дракон Изначалья все еще был великим.
– Ну? – недружелюбно проворчал Закир, останавливаясь рядом со мной. – Чего приперся‑то?
– Привез заказанные лекарства, – вздохнув, пояснил я и поднялся с корточек, отвлекаясь от огорченного Колючки. Когда мы стояли рядом, я возвышался над Закиром на два локтя, и его это изрядно нервировало. – Добрый вечер, господин ученый.
– Чего вскочил, как пупырь на лбу? Шея у меня болит, тебя снизу вверх рассматривать! – немедленно заявил Закир. – Давай сюда, чего принес. Мог бы еще на неделю опоздать, а старый человек бы страдал…
– Вы же заказали их только сегодня утром! – возмутился я, тоже привычно поддаваясь на провокацию. Джеанна, которая дала мне этот сверток с лекарствами, рассказывала как рассердился аптекарь, когда узнал о сроке исполнения заказа. Но аптекарь был добрым человеком, знал Закира и поспешил.
– Вот и надо было принести утром, – отозвался ученый, распотрошив сверток и заглядывая внутрь. – А ленивица где?
– Не выросла еще.
– А запасы на что? Предусмотрительные и ответственные люди всегда готовят резервный запас на случай крайней необходимости и…
Никто из нас, наверное, так и не смог бы вразумительно объяснить почему мы все терпим этого несносного человека, и зачем помогаем ему, в ответ вознаграждаясь лишь колкостями и брюзжанием. Когда уехал Вевур все заботы вообще перекочевали на наши плечи, да и с его возвращением установившийся порядок сохранился. Нельзя сказать, что мы внезапно прикипели душой к этому сварливому старику. Сегодня Джеанна вздохнула с явным облегчением, отдавая мне сверток с лекарствами. Я бы и сам вздохнул с облегчением, скинув миссию на кого‑то еще, но в данном случае сюда меня привел не приступ благотворительности.
– Чего надо‑то? – проницательно осведомился Закир, прерывая свой полный гнева и возмущения монолог и запихивая лекарства в полуоторванный карман. – Только не говори, что прибыл сюда томимый заботой о старике. Знаю я вас… Есть хочешь?
– Нет.
– Вот и славно. А я хочу. Пойдем. Пусть эти оглоеды здесь порезвятся, пока их родители не заберут…
Почти все свое имущество Закир, по‑прежнему, держал в Святилище на старом кладбище, поэтому школьный дом изнутри был пустоват. За исключением нескольких разнокалиберных стульев (их было больше, но часть ушла зимой на растопку), доски, пары полок в большой классной комнате и корявого топчана – в малой, здесь не нашлось ничего лишнего. Ну, разве что печь‑плита, разделяющая комнаты.
На черной, лоснящейся доске сохранились меловые точки и линии, показавшиеся мне знакомыми, но сколько я не разглядывал их, пытаясь идентифицировать, ничего путного в голову не приходило. И когда появился Закир с тарелкой и кувшином и устроился у подоконника, используя его в качества стола, я спросил, кивнув на доску:
– Что это? Кажется знакомым…
– У, неуч, – отозвался Закир, вгрызаясь в кусок хлеба, как недавно Колючка в корку. – Вообще поразительно, как ты сумел рассмотреть хоть что‑то знакомое. Ведь ты видишь это всего лишь каждые вечер и ночь… – Он деликатно зачерпнул ложкой суп из чашки, проглотил его, зажевал хлебом и только тогда продолжил: – Это ваше любимое созвездие Дракона с испепеляющим Оком во главе…
– В самом деле? – Я попробовал вычленить из скопления точек и линий знакомые очертания, но сдался и спросил: – Вы занимаетесь с этими ребятишками астрономией?
– Не вязанием же мне с ними заниматься, – произнес он недовольно. – Или ты, надменный выскочка, полагаешь, что только вам подобные способны наблюдать и понимать?
– Я не…
– Так вот будет тебе известно, Птенец, что один из моих мальчуганов сумел воспользоваться полученными знаниями и заметил, что вопреки всем законам, созвездие Ока не движется, как положено по небосклону, не меняет своего местоположения относительно остальных небесных тел, а словно приколочено к северному участку над горизонтом…
– Это давно замечено, – пожал я плечами.
– Мы поразмыслили, и пришли к выводу, что возможно созвездие Дракона на самом деле не настоящее, а рукотворное…
– Чего? – помимо волн в моем голосе прозвучало ошеломление нелепым предположением.
– Мой славный мальчуган смело предположил, что, быть может, наши предки специально пометили этот отрезок небес, указав путь к Стене Мрака, – победно проговорил Закир, ткнув ложкой в северном направлении, и добавил, поясняя: – О Стене Мрака мы говорили в пошлый раз.
– Вам осталось только найти на небе созвездия зверюшек, и Круг Зверей внесет ваши имена в книгу вечной памяти, – пробормотал я.
– А ты не язви, – велел Закир сердито. – Из этого мальчугана вырастет толковый человек, не оглядывающийся всю жизнь на своего монстра с крылами, как некоторые…
Оскорбиться что ли? Бестолку…
– Да пожалуйста, – пожал я плечами. – Сколько угодно. Пусть вырастает славным парнем…
– Ну, надо же, сподобился – разрешил… – тут же ехидно вставил Закир.
– Вы были правы, господин ученый, я прибыл к вам по делу, – сказал я, пропустив мимо ушей последнюю реплику. – Хочу спросить, не известно ли вам что‑нибудь о странных существах, внешне напоминающих призрачных драконов…
– Вот здорово, – поразился Закир, отвлекаясь от еды и уставясь на меня. – При всем твоем невежестве, мне казалось, что ты не так глуп и уж точно не притащишься ко мне расспрашивать о темных драконах…
– При чем здесь темный дракон? – отмахнулся я. – Речь о другом. Я как‑то видел его случайно. Почти нереальная тварь, смутная, как привидение. Один листоед, оказавшийся поблизости, сказал, что уже встречал нечто подобное несколько раз и что это давно известно и…
– Ах, вон ты о чем! – воскликнул Закир. – Тогда ясно. Чего ж ты ко мне явился? Неужто у вас в Гнезде о подобном не слыхали? Не верю…
– Может и слышали, но не сочли нужным поделиться с нами, – ответил я смирно.
– И ты, значит, явился к старому брюзге за консультацией?.. Впрочем, правильно сделал, – Закир отложил ложку, нахмурился, размышляя. – Слышал я, как мои ребятишки что‑то чирикали такое нехорошее, но дети известные выдумщики. Переврут болтовню родителей, что и не признаешь… Говоришь, видел ты эту призрачную тварь?
– Своими глазами.
– Что ж, тебе повезло. Тебе и подобным тебе, поскольку способны вы различить ее и держаться подальше. А обычные люди не умеют разглядеть проклятых тварей, живут годами рядом, ничего не подозревая, пока выродки не проявляют себя иным способом… Есть такой термин – «нерожденный дракон». Тот, что не смог проявиться, хотя и рвался на свободу. Помешали ли объективные или субъективные обстоятельства – не суть важно. Дракон не родился, но существует. Иногда, это мучает лишь не состоявшегося всадника. Хуже, когда нерожденный, продолжая рваться на волю, обретает формы чудовищные и опасные, сводя с ума своего владельца… В конце концов любой талант своего рода безопасное и не очень безумие. Но когда это безумие выливается в ломаные русла… – Закир покачал значительно головой. – Никто не в силах предсказать последствия, но обычно ничего хорошего из этого не выходит. Любой дракон рвется покорять и властвовать над душами людей. Тебе удается завладеть ими при помощи музыки и это хорошо. Зато нерожденный дракон довольствуется не восхищением, а страхом, ненавистью, болью – то же своего рода восхищение… – Ученый передохнул, отхлебнув из чашки дымящегося напитка, и продолжил с неожиданной для него угрюмой серьезностью: – Древние пытались бороться с этой напастью, но тщетно. Безумцы, в том числе и опасные были, есть и будут. В конце концов нерожденный дракон не всегда обозначает опасность. Сотни людей живут, содержа их в душах, и терзают только сами себя. А тысячи тысяч людей и без драконов способны причинить боль другим. Каждый из нас носит в себе своего темного и светлого дракона. Каждый. И каждый дракон требует свободы. Да и Тьма у любого человека своя. Кто‑то старательно стережет ее границы, а кто‑то позволяет ей расползаться безнаказанно…
– Учитель! Учитель! Смотри! – в дверь заглянули взволнованные детские мордашки. – Там! Там! Смотри! – голоса звенели ужасом и восторгом,
Закир даже не шевельнулся, махнув рукой своим ученикам, а я невольно выскочил наружу, заинтригованный. И остановился, зачарованно глядя в указанную ребятней сторону. Над Городом, над самыми высокими шпилями башен и колоколен, над разноцветным маревом вечерних огней, распахнув широченные крылья победно парил темный дракон. Он почти сливался с сумеречным небом, но городские фонари очерчивали неясный контур, позволяя различить абрис летящего чудовища. А высоко над ним кружили драконы настоящие, слишком маленькие в сравнении с мифическим чудищем.

Другие дороги, другие дни…

Идти оставалось всего ничего, но Дьер сдержал шаг, остановился коснуться ладонью шершавой, осыпающейся коры кряжистого раскидистого дерева возле дороги. Все такое же несокрушимое и безнадежно старое. Оно помнило всех нынешних стариков еще мальчишками и, похоже, намеревалось увидеть их правнуков стариками, хотя каждый год все ждали, что какая‑нибудь очередная буря свалит его наземь.
Ничего здесь не поменялось с тех пор, как Дьер покинул родные края, пообещав себе не возвращаться, И вот, не сдержав обещание, снова любуется изгибом запыленной улицы, усеянной такими знакомыми разновеликими домами. И по‑прежнему трещит на крыше дома старого Фебура разноцветный флюгер. Кто знает, сам ли старик вырезал очередную фигурку или дети‑внуки переняли традицию. И, наверное, даже через десятки лет наличники в доме тетки Алерры все так же станут красить бледно‑салатовой краской, а в доме семьи Пчельников век за веком будут украшать карнизы замысловатой резьбой… И даже пес под калиткой дома напротив – точь‑в‑точь рыжий Ухан, что носился за ребятней на речку и в лес много‑много лет назад. Не иначе прямой потомок.
Дьер рассеянно улыбнулся, краем глаза наблюдая за стайкой ребятни, оккупировавшей соседние заборчики и плетни, в тщетной попытке не привлекать внимание приезжего. Только самые младшие, карапузы лет четырех‑пяти, бесстрашные и непосредственные остановились неподалеку и глазеют, теребя подолы рубашек или бесхитростно ковыряя в носу.
«Дядя, а ты из города?» – Блестят любопытные глаза.
«Да»
«Дядя, а правда, что ты дракона привез?» – В глазах нетерпеливое предвкушение, готовое превратиться в восторг.
«Кто вам сказал?»
Смущенно переглянулись и прыснули в стороны. Им и не нужно подтверждение. Дети и сами видят, что чужак из города непростой. Дети вообще видят больше, чем взрослые и слышат – или легко придумывают, – как движутся за спиной чужака незримые, но могучие волшебные крылья. Только в отличии от взрослых, это не пугает их, а тянет, как магнитом вслед незнакомцу в городской одежде, что неспешно идет по колдобистой дороге.
А вот и знакомый по тысяче, если не миллиону, прошлых визитов дом. Только вроде усох он с тех пор, как Дьер в последний раз переступал его порог, попрощавшись, казалось, навсегда. И слегка обветшал, хотя хозяева явно стараются поддерживать его в добром здравии. Оконные стекла сияют чистотой, отражая солнечные брызги, ветер колышет невесомые занавески, выбившиеся наружу через подоконник.
– Приехал, приехал!.. – с порога метнулась куда‑то вглубь дома легкая фигурка, караулившая появление гостя.
И навстречу Дьеру, явно торопясь, но при этом стараясь двигаться степенно и уверенно, выступила Иленна, мимоходом отряхивая и пряча под вышитый передник испачканные мукой руки. Сощурилась на солнце, мгновение присматриваясь, и вдруг улыбнулась… нет, даже засмеялась радостно и искренне, во весь рот, как та, прежняя девчонка.
Дьер тоже засмеялся, испытывая невообразимое облегчение.
И другая девчонка, что сторожила гостя на пороге дома, а теперь с опаской смотрела на незнакомца из‑под локтя матери, наконец‑то улыбнулась, глядя на смеющихся взрослых.
– Дружище! – из дома, вслед за женой, появился высокий, несмотря на усилившуюся сутулость мужчина. – Дружище Дьер! Как же я рад… Как же мы рады!.. – В близоруком взгляде Ахора плескалось только чистосердечное счастье.
Дьер распахнул объятия старому другу, испытывая одновременно радость от того, что все его опасения оказались напрасными, и смущение от того, что сомнения все‑таки были, и он год за годом таил их в себе, в то время, как его давние друзья все забыли и жили, сожалея лишь о том, что Дьер не навещает их.

…По случаю юбилея Ахора гостей собралось примечательное множество. Ахора в городке любили и уважали, и поздравить его с праздником пришли люди самые разные, но неизменно нагруженные подарками и добродушными пожеланиями. Приехали даже с округи.
Дьер почти никого не узнавал, но при этом почти всегда верно угадывал. Те, кого он помнил детьми, своими сверстниками, сейчас повзрослели, заматерели и выглядели незнакомо, однако их собственные дети, тоже пришедшие на праздник, зачастую служили подсказкой. Вот эта медно‑рыжая угловатая девчонка – вылитая Диветта, и в заметно седой располневшей женщине рядом угадывается, наконец, детская приятельница. А вот этот насупленный, кареглазый и большеротый парнишка свел воедино отцовский взор и материнскую улыбку. С его отцом Дьер не раз выяснял отношения на пустыре за околицей, а мать его была подружкой Иленны. Вон они, как раз, у окна переговариваются и бросают взгляды искоса.
А те, кого Дьер помнил взрослыми, сейчас постарели и скорее сами узнавали его, но подойти не решались. Стояли в стороне, обмениваясь репликами, кивали друг другу. Их стало меньше, чем было тогда, когда Дьер уходил из родного городка к неведомому Гнезду. Уходил демонстративно, задрав нос, но чувствуя каждый взгляд, как прикосновение плети или, наоборот, дружеской руки. И эти взгляды их остались прежними – одни задумчивыми, сожалеющими, другие боязливыми, настороженными и неприязненными… Впрочем, большинство засыпало благожелательными вопросами, просили рассказать новости о себе и жизни в большом городе; хлопали по плечу снисходительно и весело…
«А вы к нам надолго?.. Ну вы там у себя, в столицах живете не по‑нашенски… А вот я слыхал, что вы там чешуистых едите?, . А правда, что Гнездо открывает новую лечебницу на Холмах… А это верно, что вы раньше здесь жили? И чего уехали?..»
На Дьера глазели, о нем шептались, но, как ни странно, гораздо меньше, чем он ожидал. Это даже привело его в некоторое замешательство. Его рассматривались с любопытством – и только. Как приезжего из города незнакомца, от которого не знаешь чего ждать. Или слишком изменившегося бывшего земляка. Или как старого друга юбиляра, которого давно ждали в гости. Всего лишь… А центром внимания был довольный, смешливый, словоохотливый как никогда Ахор, дирижировавший происходящим действом легко и непринужденно. Он почти не изменился внешне. Вырос, конечно, полысел, но остался таким же длинным, худощавым и сутулым. А улыбался, как раньше, задорно, лучисто, искренне. Жестикулировал все так же размашисто, рассказывая что‑то занятное и понятное только местным. Иногда он перехватывал взгляд Дьера и по‑мальчишески лукаво подмигивал.
И постепенно Дьер почувствовал, как отпускает напряжение, и что можно вместе со всеми просто пить, балагурить и отдыхать, наслаждаясь вечером и весельем.
… Сумерки накатили незаметно, слегка разбавив теплое медово‑яблочное золото вечера холодным серебром и зыбкой синью.
– А не почитаешь ли ты нам, чего новенького сотворил? – встрепенулся чей‑то возглас, перекрывая невнятный устоявшийся шум за столом.
– Да, да! Новенького! – подхватили другие.
– Ну, если хотите… А я уж думал, вам наскучило, – отозвался польщено Ахор. –Идемте, гости дорогие, кто еще стоит на ногах, я покажу вам нечто…
И гости дружно, без особого воодушевления, но с готовностью, потянулись за хозяином в сад за домом, где темнела заботливо обустроенная горка, засаженная необычными для здешних широт цветами, заботливо и прихотливо обложенная цветными камнями. Зажглись заранее приготовленные костры. Приглашенный лютнист заиграл что‑то ненавязчивое, для фона.
Дьер остановился под вишней, вдыхая слегка пахнущий дымом воздух. Подошла неслышно Иленна, так знакомо и так по‑другому теребя шнурки на платье. Когда‑то давно она так же терзала кончик собственной косы, но теперь волосы ее были строго убраны и подколоты гребнями наверх.
С момента встречи Дьеру не удалось толком поговорить ни с ней, ни с Ахором, Так, несколько торопливых реплик: «Как живете? – Хорошо. А ты? – Не жалуюсь. – Слышали о твоих успехах. Ужасно радовались… – Спасибо. А у вас вижу дети? – Дочка и сын. – И я вас поздравляю…» Но даже простые встречные взгляды словно мягко оглаживали, успокаивали и радовали, внушая благостное настроение. Еще успеем поговорить, позже…
– Он по‑прежнему сочиняет? – негромко спросил Дьер, глядя, как устроившийся на склоне горки, Ахор перебирает растрепанные бумаги.
– Сейчас услышишь, – отозвалась Иленна, прислонившись к древесному стволу рядом. От нее пахло незнакомыми, терпкими духами, А раньше – ключевой водой и травой, потому что большую часть времени она проводила на ручье или в поле.
Ахор выбрал, наконец, нужный листок и слушатели притихли, уважительно внимая. Дьер тоже слушал, опустив глаза и не глядя на молчавшую рядом Иленну. Похоже, и здесь ничего не изменилось. Стихи, что писал Ахор уже много лет упорно и уверенно по‑прежнему были… обычными. Не плохими, но и не хорошими. Словно дежурная каша на ужин. Есть можно, но скучно.
Когда‑то много лет назад Дьер и Ахор насмерть рассорились, когда Дьер высказался примерно в той же манере. Ну, может быть, по‑детски более безжалостно. Самое странное, что тогда обиделся больше сам Дьер за то, что к его словам отнеслись без должного внимания. Ахор был уверен, что его приятель просто хочет уязвить его, потому что смешливая Иленна, в конце концов, сделала свой выбор.
Слушая ровные, безмятежные строки, описывающие осенний день, краем уха отмечая аккуратные, предсказуемые рифмы, наблюдая, как послушные слушатели кивают в нужных местах, Дьер знобко повел плечами, ощущая, как незримо, но явственно и привычно ворочается то ли в его душе, то ли где‑то рядом, за спиной раздраженное нечто. Так обладатель абсолютного слуха непроизвольно морщится, когда слышит фальшивую ноту. Так конструктор кривится, рассматривая убогую модель. Так учитель устало молчит, принимая скучный ответ ученика.
– Смотри… – тихо произносит Иленна, И в том, как она это произносит, гораздо больше искреннего чувства, чем в унылых строках Ахора о любви.
На пригорке, среди по вечернему ароматных цветов проступает зыбкое марево, обретающее форму неведомой, странноватого облика сущности. Да, кажется, там намечаются крылья. А тут нечто, вроде тела… Зыбкий морок, мираж, рожденный душным и приторным ароматом цветов… Или чем‑то еще.
Зрители ахают восторженно. Ахор улыбается, польщено и смущенно. Кланяется, неловко рассыпая свои листки.
Иленна опускает глаза, снова теребя шнурок на платье. В ее лице нет восхищения, зато есть спокойное счастье.
Сущность на пригорке колыхается, словно наведенная фокусником иллюзия. Тому, кто никогда не видел настоящего дракона или никогда его не увидит, морок может показаться реальным. Как тому, кто не разбирается в поэзии – любые рифмованные строки кажутся хорошими стихами. Только в этой зыбкой твари не хватало чего‑то, что вдохнуло бы в нее истинную жизнь, Видимость есть, а сути нет. И в грамотно сложенных строках не всегда вспыхивает живой огонь.
– Это… Это не дракон, – озадаченно говорит вслух Дьер, тут же спохватывается и виновато смотрит на стоящую рядом женщину. – То есть я хотел сказать…
– Я знаю, – отвечает Иленна.
– Это фантом, – упавшим голосом добавляет Дьер.
– Да, – кивает она.
– Он понимает?
Она неопределенно поводит плечами.
– Разве это важно? Люди любят его не за это. Видишь, сколько их?
– И что, никто не замечает, что…
– А зачем? Здесь собрались его друзья. Думаешь, друг всегда обязан говорить правду, если знает, что это разбивает сердце? – Она прямо взглянула на Дьера. Во взгляде ее не было упрека, но Дьер отвернулся, будто опалившись.
– Его это радует. И тех, кто собирается послушать его стихи – они радуют. Говорят, драконы рождаются из признания других людей. Так что его дракон тоже настоящий… Не всем же летать за звездами.
– И он по‑прежнему не сомневается?
– Каждый день сомневается, – едва слышно отозвалась Иленна. – Ты же помнишь, он не глуп… Он рвет и снова сочиняет. Иногда плачет, а иногда радуется, как ребенок. Но каждый день я говорю ему, что он гений! – Она с вызовом взглянула на умолкнувшего собеседника.
Тогда, давным‑давно, она с таким же вызовом смотрела на него. Тогда, уязвленный Дьер, встрепанный и плохо соображающий после неожиданного столкновения с лучшим другом, в запале предложил им отправиться прямиком в Гнездо. Уж там‑то точно все расставят по местам и скажут, кто из них бездарь. И не менее рассерженный Ахор согласился… Но вмешалась Иленна.
И Дьер ушел один, пообещав не возвращаться. Опрометчиво, по‑детски горячо и навсегда поклявшись.
– Ты не пустила его уйти со мной, потому что знала, что скажут ему в Гнезде?
Иленна не ответила, снова отдавая внимание своему истерзанному за вечер шнурку.
– Скажи, почему ты выбрала его? – задал Дьер давно мучивший его вопрос. Правда сейчас вопрос этот прозвучал как‑то обыденно, без должного надрыва.
– А разве ты еще не понял? – удивилась она.
Долгие годы он сам отвечал мысленно на этот вопрос за нее. Почему? Потому что многие девушки часто пугаются драконов, царящих в душах их избранников, выбирая простых и надежных ребят, с которыми по жизни придется не летать, страшась падения или одиночества, а ступать по земле – уверенно и спокойно. Безобидные фантомы вместо настоящих драконов создают иллюзию необычности и придают вкус и цвет, разрисовывая банальные будни, но при этом не грозят разрушением мирного дома.
Но только сейчас понял, как был неправ, невольно льстя себе и обижая Иленну. Драконы тут вообще не при чем.
– Я люблю его, – Иленна смотрела на Дьера ясно и безмятежно. – Просто полюбила его, а не тебя. Хоть ты всегда был умнее, талантливее и красивее его. Но я полюбила его. И никогда не жалела об этом.
Подходит Ахор, кивая по дороге благодарным слушателям, которые уже вновь переключились на еду и танцы. Иленна без тени сомнений обнимает супруга. И тот смеется, кружа ее по садовой лужайке.
И Дьеру снова видится крылатая тень, обнимающая двух счастливых людей. Только уже не вымученная фантомная, а настоящая, хотя и различимая немногими. Дьером. Девчонкой, похожей на мать, что наблюдает за родителями от дверей родного дома. Ее братом, что хохочет, несясь к ним от порога.

Четыре дня до Праздника.

Праздник по обычаю проводили на нашем, левом берегу реки.
Довольно обширная территория между мертвым полем и берегом расчищалась, украшалась и делилась на участки для ярмарочных шатров, танцевальных и цирковых площадок, арен для состязаний, подиумов и выставок. На неделю обычно пустынный берег собирал такое огромное количество веселящихся людей, коего не насчитать бы и за целый год. Сюда приходили не только жители Города и его окрестностей. Желающие прибывали даже из северных лесов и Лучистых гор. Нынешний год не был исключением. Нам сверху особенно хорошо было видно, как тянутся к Городу обозы и повозки, и число их возрастает по мере приближения дня Праздника.
Впрочем, до вышеозначенного срока времени еще оставалось достаточно, и сейчас берег напоминал грандиозный склад упакованных и полураспакованных вещей, где единственным более‑менее законченным сооружением являлся помост, сиявший золотом и белизной свежеструганных досок и горделиво возвышавшийся над царящим вокруг хаосом. Как раз на этом помосте и угнездился оркестр, игнорирующий стук молотков, перекличку рабочих и болтовню праздно шатающихся, среди которых были не только обитатели Гнезда, но и немногочисленные пока горожане, тоже принимающие участие в подготовке. Позднее их прибудет больше и тогда работа закипит.
Несмотря на негласный запрет, народу на территории будущего действа болталось изрядно, причем основная часть бродила здесь совершенно бесцельно, глазела по сторонам, мешала служникам и наемным рабочим готовить сцены. Почти все они были приезжими и их бестолковую назойливость великодушно прощали, но время от времени то там, то здесь вспыхивали короткие перепалки, и виновников инцидента вежливо выпроваживали за мост, к Городу. Пока еще вежливо.
В такой солнечный и погожий день оставаться под крышей не хотелось. Поэтому я устроился на пригорке, неподалеку от прохладной речной воды с парой книжек, читать которые в последнее время становилось все труднее.
Ночное дежурство выдалось неприятным и томительно долгим. Вернувшись, на взлетной площадке я старательно оглаживал мрачного дракона, чтобы дать себе время прийти в себя и чтобы никто не заметил, с каким трудом даются мне самые простые действия, вроде улыбки и приветственного взмаха ладони. Одновременно со мной прибыл парень с курса на год младше нашего, и почти полчаса сидел обессилено, отрешенно уставясь бездумным взглядом перед собой.
Да и все в последние дни возвращались из‑за Рубежа словно выжатые. Молчали, не глядя друг на друга. Стремительно расползались по своим норам. Или вот так же сидели, пусто и равнодушно глядя в никуда.
Стена Мрака, вспухающая, страшная, нестерпимо огромная, казалось, источала отравленные миазмы, не исчезающие даже при возвращении в реальный мир… И отвлечься от такого видения было непросто.
Угнетала не физическая усталость, а нестерпимое ощущение бессилия и безысходности. Ничтожности своих усилий, бессмысленности противостояния исполинским концентрациям слепой и равнодушной сущности неведомого. Бесконечным и бесконечно множащимся величинам иного порядка. Неумолимым океанам негативной энергии, не поддающимся осмыслению и уж тем более, не поддающимся воздействию. Казалось, еще немного и мрак накроет нас, даже не заметив – безразлично, неотвратимо и безвозвратно…
«Почему у нелюдей не бывает драконов?» – интригующе вопрошал автор с обложки верхней из припасенных книг.
А в самом деле, почему? Побежав глазами несколько строк, я брезгливо поморщился. Какая‑то тоскливая чушь о превосходстве и перворожденности людей: «…драконы – суть порождение человеческого ума. Как и прочая нечеловеческая живность нашего мира. Значит, порождения порождений не способны к существованию, как дым от огня не рождает ни новый огонь, ни новый дым…»
Отдать что ли почитать Тучакке? Да ну, еще обидится… Дымное порождение. Я вспомнил, как несколько лет назад тащил это «порождение» из ледяной воды, куда его угораздило сверзиться в попытке добыть очередной материал для сногсшибательной статьи. Весил он изрядно, тем более для моей тогдашней комплекции… Зато в его доме, куда мы бросились отогреваться, обнаружился сногсшибательный напиток, способный и впрямь породить… дым из ушей.
А вот любопытно, в состав нашего знаменитое трио – Шаур, Каляка, Мелемина – входил один полукровка. И насколько мне известно, у Шаура действительно не было своего дракона. Как и у остальных. Драконом обладали они трое одновременно и никто по отдельности. И работать они могли только втроем, и никто сам по себе… Возможно, у Шаура и быть не могло дракона, но стоило его отделить от компании, как двое других лишались сил и желания заниматься чем‑то, кроме сплетен…
Я с досадой закрыл книгу и поднялся.
Ну их, с их бредовыми идеями… Лучше навестить это самое «порождение», тем более, что он приглашал меня не так давно.

… – А, ты как раз вовремя, – рассеянно пробормотал Тучакка, впуская меня в дом.
Я вошел, озираясь. С тех пор, как я навещал этот логово в последний раз, прошло изрядно времени, но в основном все осталось прежним – торжество хаоса и разрухи. То ли супруга журналиста не была поборницей чистоты и порядка, то ли сам Тучакка уже успел изрядно нахозяйничать после ее отъезда.
В слегка покосившемся от старости, деревянном домишке охотно и на разные голоса разговаривали половицы; стенала дряхлая, но уютная разнокалиберная мебель; трещали от тяжести сотен растрепанных книг полки, невпопад развешанные на стенах; а по соседству с ними безразлично и высокомерно дремали драгоценные полотнища известных художников вперемешку с яркими лоскутными аппликациями в пестрых рамках (раньше я их не видел, наверное, это работа жены Тучакки) и странного вида декоративными поделками (монеты, бусы, деревяшки и камешки в сочетаниях иногда удивительно красивых, а иногда пугающих, неясно чем); пыхтел на каменной плите закопченный дочерна с одного бока сосуд, все еще служащий для заваривания чая. Того самого, чей вкус я помнил уже немало лет.
Обладатель всего этого богатства носился по крошечным комнаткам домика, роняя предметы и рассыпая бумаги, которые лежали повсюду.
– Это с убийства? – осторожно спросил я, подхватывая пару из соскользнувших листков. Аккуратный, очень тщательный рисунок на нем изображал тело задушенной женщины в избыточно подробных деталях. Второй рисунок был менее внятным: что‑то смутное, темное на темном, едва обозначенное, но подсознательно угадываемое – призрачный дракон. Тот самый, которого я видел мельком на берегу реки.
Тучакка что‑то пробурчал невнятно, изымая бумаги у меня из рук и вручая взамен стопку других, мелко исписанных листков. Он был до странности неразговорчив и хмур сегодня. И похоже, что встревожен.
– Отдай это кому‑нибудь из ваших наставников… – угрюмо попросил он. – Поумнее. Им интересно будет.
– А что здесь?
– То, что вам самим никогда не достать, – мрачно осклабился он. – Потому что Гнездо высоко, а люди на земле. Ты отнеси, а они пусть разберутся, надо им это знать или нет… – и принялся бесцеремонно выпроваживать меня за порог. – Ступай, тебе пора.
– И все? – возмутился я. – По‑твоему, я кто? Рассыльный? Хоть бы чаем угостил, что ли…
– Какой теперь чай? – отмахнулся Тучакка. – Иди, иди уже, Птенец. Хотя погоди, там шумят чего‑то…
Снаружи и впрямь шумели. Невнятный гомон просачивался через приоткрытые окна и дверь, а стоило выйти наружу, как галдеж обрушился с полной силой. Возле дома, напротив жилища Тучакки, толпились десятка два людей и с воодушевлением орали. Ну, как водится в последнее время.
– … это мое дело, кого привечать, а кого нет! И не тебе, Теклисса, указывать мне! – сердито говорила полная седая женщина, возвышавшаяся над собравшимися, потому что стояла, подбоченясь, на крыльце своего дома.
За плечом тетки в дверном проеме маячили двое – пухленькая, темноволосая девушка, почти подросток, жавшаяся к угрюмому пареньку смутно знакомого вида. Где‑то я его встречал.
Вышеупомянутая, но неразличимая в толпе Теклисса что‑то ответила, потому что тетка на крыльце сердито взвилась:
– Ну и что, что Птенец? Я его уже три года знаю, и знаю, что с дочкой моей они ладят, и лучшего жениха я ей не сыщу. И начхать мне, кто он там – Птенец, кузнец или купец. Ясно? Уж небось еще недавно вся слюнями истекла от зависти, что Птенец к моей Лике ходит, а не к твоей Меренне, а теперь ядом плюешься?
Собравшиеся невнятно и вразнобой зашелестели. Кто‑то кивал, кто‑то возражал. Тетка на крыльце, растопырила локти, как наседка крылья, чтобы прикрыть собой замерших позади детей.
– … неприятности, – послышалось особенно отчетливое.
– Ничего не на всех, – не уступила тетка. – Вы живите себе, как жили. А мы сами за себя ответим, понятно? И с нашими неприятностями разберемся тоже. А пока что неприятности только от вас и получаем! Вы ж послушайте, что сами несете! Мол, кто‑то сказал, что что‑то видел… Никак спьяну померещилось?
– …сами видели, как из подземелья вылезал… по ночам ходит…
– В подземелье – это погреб мой! За овощами посылала! – сердито отозвалась женщина. – А по вечерам по тому, что днем учится. Люди, вы совсем что ли обезумели? Поймали уже убийцу‑то! Вон вам и господин журналист подтвердит… – Она взглядом зацепила и потянула к себе что‑то недовольно проворчавшего Тучакку.
Я еще некоторое время постоял на пороге оставленного дома, прислушиваясь, как шипящее варево страстей возле чужого крыльца постепенно становится утробным, ленивым ворчанием. Все еще горячее, способное обжечь неосторожного, но уже не опасное для жизни, Что‑то рассказывал Тучакка, как всегда размашисто жестикулируя и постепенно все больше вдохновляясь. И слушатели, завороженные его повествованием, больше не обращали внимания, что взъерошенная парочка влюбленных боязливо проскользнула мимо и облегченно унеслась куда‑то в сторону реки. Только женщина на крыльце проводила их утомленным, больным взглядом.
А над крышей дома ощутимо заклубился воздух, когда невидимый дракон оттолкнулся и стал набирать высоту.

Вернувшись на облюбованный еще утром пригорок, уже изрядно нагретый солнцем, я устроил под головой так и не прочтенные книги и задремал.
А проснувшись, обнаружил, что обзавелся компанией. Вокруг меня примостились несколько человек с разных курсов и разных возрастов. С моего пригорка открывался отличный вид на территорию готовящегося Праздника, и можно было рассмотреть все, не толкаясь среди людей. Вдобавок, слышимость здесь была отменная, и я поморщился, осознав, что именно меня разбудило. Оркестр репетировал Гимн Весны, который я все же написал и отдал на растерзание музыкантам. И что там за болван никак не сладит с доверенным ему оркестром? Пойти что ли, поругаться?.. Нет, не хочется. Слишком светлый сегодня день. Хочется быть добрым и благостным. Любоваться пронзительно голубыми весенними небесами, опушенными разводами почти прозрачных облаков, Восхищаться изумрудной, яркой зеленью, окутавшей леса вдалеке шифоновым шарфом. Даже мертвое обычно поле ожило и прикрылось клочковатой порослью. Можно радоваться сверкающей глади реки, дробящей и растворяющей в волнах солнечные лучи… Такое, беспечно‑счастливое настроение и требуется, чтобы написать весеннюю песнь… А потом жмуриться от досады и неловкости, слушая ее позднее и раздражаться от щенячьего восторга, звенящего в каждом аккорде.
Нет, пусть его. Праздничный гимн сотворен. В нем не слишком много искрометного и безосновательного веселья, зато он полон полета и свободы, простора и свежего ветра, которым я долго не мог насытиться, выбравшись из‑под земли.
Что это они с ним творят, олухи? – вновь свирепо подумал я, прислушиваясь к доносящимся отголоскам репетиции, Нет, придется все‑таки спуститься…
Как раз в этот момент оркестр оставил мое произведение в покое и принялся за другое, автора которого я тут же вычислил. Сидевшая слева Виатта внезапно встрепенулась, хищно насторожилась и уставилась вниз с гневным недоверием.
– Да как он смеет, чудовище? – возмущенно осведомилась она, обращаясь неизвестно к кому и прежде, чем ее сосед, флегматичный увалень Зокр успел перехватить Виатту, гибкая, быстроногая и стремительная, как ласка девушка умчалась по направлению к помосту с ничего не подозревающими музыкантами.
– Шестой раз, – одобрительно хмыкнул кто‑то. – Вот темперамент… Если она доберется до Яно, не сносить ему головы. Тяжелая профессия – дирижер. Опасная…
– Сейчас она вернется, – возразил другой. – Там дежурит Рамор. Ему велели гнать всех рассерженных композиторов, поэтов, аранжировщиков и прочих сочинителей без разговоров.
Я хмыкнул. Виатта тоже писала музыку и на мой взгляд чудесную, но обычно она никогда не возмущалась тем, что другие делают с ее шедеврами. Возможно потому, что сама никогда не исполняла прилюдно то, что создавала, предпочитая уступать славу и восторг публики другим. Да, видно, даже у нее нервы не выдерживали…
Чтобы слегка отвлечься, я поверялся спиной к репетирующему оркестру и принялся глазеть на реку, где бродили по мелководью городские стражники с баграми и пытались что‑то добыть в мутной воде.
– Что они там ищут? – полюбопытствовал один из третьекурсников, прикрывая глаза ладонью.
– Говорят, рыбаки вчера видели там нечто… – пояснили ему лениво.
– Нечто! – передразнил незамеченный ранее Нихор, выныривая откуда‑то снизу, со стороны крутого склона холма и, ловко цепляясь за корни кустарника, забрался к нам. Земля обрушилась под его каблуками и ссыпалась с шорохом. – Рыбаки твердят, что из реки выскочил, ни много ни мало, покойник и скрюченными руками с синими когтями попытался утащить рулевого…
– Утащил? – заинтересовались все.
– Не успел, горемычный. Они его веслом между глаз.
– Лихие ребята…
– Еще сезона два назад таким байкам не поверили бы дети, – заметил Нихор, не сводя глаз с уныло рыскающих по пояс в воде стражников, – а сейчас готовы доверять чему угодно. И что покойники людей тягают, и что упыри ночью в амбарах шарят, не иначе как в поисках прошлогоднего меда…
– И что драконы детей едят, – добавила взъерошенная и раздраженная Джеанна, подойдя к нашей компании. В сердцах швырнула сумку и плюхнулась рядом.
– Ого, сколько эмоций! Что стряслось?
– А вон… – буркнула девушка хмуро. – Полюбуйтесь…
Мы послушно полюбовались на ставшую по‑своему привычной за последнее время картинку. Родители вели к повозке очередную жертву своей повышенной заботы. Ибо по мнению хороших родителей – их чаду безопаснее будет подальше от страшного Гнезда.
Не так давно отбоя не было от желающих отправить свое дитя в Гнездо, а теперь только и успевают повозки укатываться…
Ступавшая между родителями девочка смотрела прямо перед собой странно‑безразличным взглядом. И шла как‑то механически, будто заводная кукла.
– Ну и что? – выразил кто‑то вслух общее недоумение. – Не она первая… И явно не последняя.
– Жалко девчонку, – тихо сказала Джеанна. – Она же больше ничего в этой жизни не хочет, только танцевать… Там балетмейстер на себе волосы рвет. Говорит, она лучшая из всех, кого ему повидать удалось за всю жизнь… А они ее в деревню.
– Ну, что ж наставники‑то…
– У нее сердце больное, – медленно пояснила Джеанна, машинально прикоснувшись ладонью к своей груди, к пришитой слева металлической пластинке, и мимолетно поморщилась. Привычка, от которой ей, видно, никогда не избавиться. – Даже у нас ничем ей помочь не смогли.
– Так ведь тогда и не поделаешь ничего…
– Не в этом беда, – сказала девушка. – Она знает, что может умереть. Но все равно хочет танцевать во что бы то ни стало. Понимаешь? Это сильнее ее… Дракон может ее убить, но она говорит, что это будет счастливая смерть и другого ничего ей не хочется…
– Сумасшедшая, – тихонько, с трепетной завистью пискнула какая‑то первокурсница.
– И родители ее тоже знали об этом… – продолжила Джеанна. – Привезли ее сюда три года назад, гордые были. А вот теперь потащили домой… Думаешь, о дочке заботятся? Или, может, боятся, что соседи напомнят, что их дочка в Гнезде?
– Злая ты, Джеанна, – проворчал кто‑то. – И в людей не веришь.
– А с чего мне в них верить?
Со стороны Гнезда, широко шагая и не замечая никого вокруг появился наставник Крато, самый молодой из всех преподавателей Гнезда. Позапрошлогодний выпускник. Подошел к нам, остановился рядом, разжигая узкую трубку. При этом руки у него заметно тряслись, а на щеках таяли пунцовые, лихорадочные пятна,
– Провались оно все, – невнятно проговорил он, ни к кому особенно не обращаясь. – Провались…
Никто ни о чем не стал переспрашивать. Все и так знали, что о чем идет речь. Сегодня утром к нам, в Гнездо явилась целая толпа людей, требующих или просящих немедленно вернуть им детей, поступивших с весенним набором. Событие по любым масштабам небывалое. Отдать своего ребенка в Гнезде издавна считалось почетным и престижным делом, особенно если речь шла о нашем учебном заведении. Гораздо чаще наставникам приходилось слышать слезные мольбы родителей о принятии их чада сюда. И если мальчик или девочка покидали Гнездо, то только по собственной воле или получив выпускной диплом. Даже лишившиеся драконов дети очень редко отправлялись домой, оставаясь в Университете при Гнезде. Возможно, в нашем Гнезде проблем особых не возникало просто потому, что большинство здешних Птенцов были или сиротами, или отказниками. Многие родители, особенно из глухих провинции, спешили избавиться от детей с проклятой, по их мнению, кровью и сами отдавали малышей, чтобы больше никогда не вспоминать о них. Впрочем, были и нормальные люди, которые время от времени навещали своих ребят, беспокоились о них, но никому как‑то в голову не приходило забрать свое чадо обратно. Честно говоря, у меня лично давно сложилось впечатление, что предложи большинству из них забрать домой Птенца, чтобы тот снова жил с ними под одной крышей, ел ту же пищу, зарабатывал себе на жизнь как все – так они отшатнутся от тебя, как от прокаженного. Как Птенец может жить обычной жизнь? Он же Птенец! У него же дракон!.. Ну, и так далее. Словно речь идет о заразном больном. Или сумасшедшем.
– Они погубят их, – уныло продолжил Крато, поглаживая свою так и не разожженную трубку. – Погубят, и сами не заметят… Если, кто и способен придушить новорожденного дракона, так это самые близкие к будущему всаднику люди. Любовью, заботами или упреками и ненавистью они уничтожат их… А среди новичков есть такие ребятишки!.. – Он тяжко вздохнул, обвел нас погасшими глазами, вздохнул. Взгляд его остановился на мне и ненадолго прояснился: – Какое счастье, что твои родители, Кир, никогда не объявлялись.
– Гм, – слегка опешил я. – У нас с вами разные представления о счастье…
Он меня не слышал. Махнул рукой и побрел, глядя в никуда. Мы переглянулись.
Со всего нашего курса, из одиннадцати человек, настоящие родители были только у троих – у Вейто, Имеритты и Нихора. Мать Вейто раз или два приезжала, навестить его. Имеритту родители отдали навсегда и больше не вспоминали о ней. Нихор летом ездил домой, к своей многочисленной родне. У Чаро родители погибли во время наводнения, но родственников у него осталось предостаточно и те часто звали его к себе в гости. О родичах вечной троицы – Каляки, Мелемины и Шаура никто никогда ничего путного не знал. Аяра продал Гнезду дядя, спешивший избавиться от наследства своего сгинувшего брата‑разбойника, Джеанну привезли двое заезжих торговцев, перекупив ее в доме свиданий. Аллиу нашли на дороге (ей было лет пять), а меня отыскали в лесу.
Конечно, не на всех курсах картина была столь же удручающей. Были и вполне благополучные семьи, имелись и бабушки с дедушками. Кое‑кто из Птенцов даже жил в Городе, являясь в Гнездо только на занятия. Видимо, нашей компании особенно не повезло.
Впрочем, быть может, не зря твердят, что драконы охотнее рождаются в несчастье? Не зря же пресловутое Око Драконов символизирует неустроенность и смуту?

Хроники охотника за драконами. Сейчас.

Ароматный, горьковатый и хмельной дым разрежал сумрачные недра заведения, придавая окружающей атмосфере зыбкость и необязательность. Сидели рядом люди, выпивали, болтали, перемещались – их присутствие рядом уместно и ощутимо, но ненавязчиво, как грамотная театральная декорация…
– Так теперь вы определенно намерены уехать? – с заметным огорчением и уже в который раз спросил стажер (Хотя какой он теперь стажер? Он теперь полноправный член коллегии следователей и в кармане хранит собственноручно подписанный главой Коллегии патент. Но привычка называть его так осталась… ).
– Да, мои дела здесь окончены, – отозвался Робьяр, откидываясь на спинку жесткого деревянного кресла.
– Жаль, жаль, – произнес доктор Бумбен, также расплывшийся в своем кресле с максимальным комфортом и плотоядно наблюдавший, как служитель расставляет на столешнице вторую порцию напитков. – Нам определенно будет вас не хватать… Да и в городе осталось немало занятных дел.
– Это уж вы как‑нибудь сами… – пробормотал Робьяр, с опаской пробуя только что поданное вино.
Нет, знакомый мерзкий привкус не вернулся. Да и с чего бы? Он ведь одержал очередную убедительную победу. Газеты, кипу которых притащил сияющий стажер, кричат об этом на разные голоса, но одинаково восторженно. Только отчего ему все кажется, что он потерпел поражение? И радость какая‑то блеклая, словно разведенная ядовитой темной краской. Той самой, что напечатаны газетные тексты…
«Новый триумф знаменитого сыщика Робьяра!» – вопили газетные заголовки. – «Чудовище из подземелий наконец поймано!» – Каждый восклицательный знак забивается, как гвоздь прямо куда‑то в переносицу. – «Он ходил среди нас! Он такой же как мы?», «Охотник настиг добычу!..»
Робьяр ощутил привычный ноющий укол, словно дернуло больной зуб. Развернул ближайшую газету, стремясь избавиться от мельтешения крупных заголовочных букв.
«Неужто он и впрямь оказался эдаким чудовищем? И кто бы мог подумать? Такой смирный с виду, вежливый… – в беседе с нашим корреспондентом делится воспоминаниями сосед убийцы. – А что я могу рассказать? Да мы с ним не дружили вовсе. Ну, так что, что дома рядом? Соседи, и только. И что он за человек – я не скажу…» А вот что говорят по месту службы: «…работник, как работник. Не прогуливал, трудился добросовестно… Да, кажется, у него есть семья. Мы не спрашивали, а он не рассказывал… Что? Дочка больная? Да откуда нам знать?..»; «…да ничего особенного, человек, как человек. Ну мы общались иногда, да все больше о делах посторонних… Ну как его описать? Ну… обыкновенный, как все. Что тут еще сказать?..»
– Как уныло… Человек, о котором никто ничего не может рассказать. И прославился‑то не он сам, а его… другое Я, – заметил, меланхолично прихлебывая свое пиво, Бумбен.
– Значит, теперь можно считать доказанным, что у этого чудовища есть дракон? – жадно полюбопытствовал непосредственный стажер.
– Чу! – укоризненно поднял палец Бумбен. – Вслух ни о каких драконах!.. Никому не известно, дракон ли это был… То есть, можно ли это назвать драконом в общепринятом смысле этого термина. Понимаете, этот мелкий человечишка обладает талантом к убийству. Мы привыкли к тому, что дракон – это сила созидательная. В данном случае мы имеет противоположный случай. Этот дракон не способен к созиданию, но сила его требовала выхода и она обратилась к разрушению…
– Значит, старые сказки не врут и действительно дракон способен заставить человека убивать?
– Дракон ли? Мы, как всегда, возвращаемся к бесконечным разговорам, что первично – дракон или его владелец. Кто знает, что произошло с этим человеком, что его талант извратился настолько, что стал чудовищем? Может, это патология, а может… Я не знаю. Может, нам повезло, что в какой‑то степени этот человек безумен, и мы можем назвать порожденное им чудовище аномалией. А ведь он мог это делать в трезвой уме и здравой памяти. С тем же изощренный талантом к убийству… Страшно, не так ли?.. – внушительно проговорил доктор.
– В трезвом уме и здравой памяти – это не дракон, – серьезно заметил стажер. – Это слишком рационально.
Бумбен отхлебнул из своей кружки и прищурился на сидящего напротив:
– Вот любезный господин Робьяр до сих пор утверждает, что не охотился ни за какими драконами. Что искал человека. И нашел его. То есть того, кто внешне выглядит как человек…
– Он человек и есть, – неохотно отозвался Робьяр. – Только человек способен… на такое.
– А он утверждает, что всему виной его «повелитель».
Робьяр поморщился.
– Почему его «повелитель» не нашел для себя занятие менее кровавое? Видите ли… Его «повелитель» обладал знанием «как» делать. А вот «что» делать – выбрал однажды сам человек.
– А почему? – сумрачно спросил стажер.
– Кто знает, – пожал плечами Робьяр.
– «Говорят, если люди злы и безжалостны друг к другу, то они и порождают этих темных тварей», – с явным удовольствием процитировал доктор. – Я бы еще добавил – если люди равнодушны друг к другу…
– Ну да… – недоверчиво пробормотал стажер. – Мы, значит, виноваты.
– Кто знает, – повторил слегка насмешливо Бумбен вслед за Робьяром.
Все ненадолго замолкают, пока хозяин заведения прекрасно осведомленный, что за гости пожаловали к нему, самолично приближается к их столу и предлагает фирменные поджаренные с орехами и цветками польника свиные ребрышки.
– Странно, что ни одна из газет не припомнила «темного дракона» и… – спихнуть неукротимого стажера с полюбившейся темы оказались не способны даже фантастические аппетитные, нежные, хрустящие ребрышки.
– И тебе ни к чему вспоминать, – прервал серьезно доктор, недовольно отвлекаясь от еды, и укоризненно покачал испачканным жиром пальцем. – Не волнуйся, найдется идиот, который растревожит эту нору. И еще неизвестно, что за чудища оттуда полезут.
… А пока всем газетам строго‑настрого запретили поминать драконов. Что ж, у них и без того сейчас есть о чем поговорить.
«И наконец, мы спешим донести до наших читателей только что ставшие известными факты о биографии этого монстра. Оказывается, его родственник заседает в городском совете. И хотя его имя нам не позволено разглашать, нашему корреспонденту удалось узнать, что именно этот заседатель продвинул несколько непопулярных среди горожан проектов… Что ж, невольно напрашивается вывод о традициях этой семьи вредить ближним своим по мере сил…», – газетная страница казалась влажной. Хотелось вымыть руки от чужой слюны, азартно брызжущей из строчек печатного текста.
«Жена и дочь находятся под охраной муниципальной стражи, поскольку уже неоднократно случались попытки нападения на семью подозреваемого. Горожане считают недостаточным для помилования жены душителя тот факт, что женщина оказала помощь следствию и готова выступить свидетелем на суде…»
«Не смейте приходить в мой дом! – требует жена убийцы, которая по непонятной медлительности или снисходительности городских властей все еще находится на свободе!» – верещит заголовок следующей газеты.
Робьяр сворачивает ее, перекладывая подальше от себя. И как назло, она тут же попадает в поле зрения захмелевшего стажера, который явно оживляется, узрев заголовок, усиливший его собственное недоумение.
– Мне кажется, что эта женщина заслужила наказание не меньшее, чем ее муж. Она ж покрывала его…
– Она его не покрывала, – с неожиданной резкостью возразил Робьяр.
– Ну да, сейчас вы повторите эту слезливую историю о том, как она не хотела ничего видеть и слышать… Ох, простите… – смешался стажер, почувствовав, что перегнул палку. Почесал оттопыренное ухо и все‑таки решился продолжить одолевавшую его в последние дни мысль: – О, конечно, она несчастная женщина. Но из‑за ее молчания погибло столько людей!
– Я не оправдываю ее. Не мне кого‑то судить. Она сделала свой выбор… Хотя, возможно, совсем напротив, если бы не она, то жертв было бы гораздо больше.
– То есть?
– То есть она, как могла, сражалась с чудовищем, живущем в ее муже. И возможно, лишь благодаря ее усилиям это чудовище не выбралось на охоту лишний раз…
Стажер упрямо покачал головой.
– Расскажите это родным тех людей, что так и не дошли до дома… Почему она молчала? Может и не зря они призывают судей назначить и ей такую же суровую кару, как ее мужу, И мне не жаль ее.
– Вот, может, поэтому она и молчала… – утомленно произнес Робьяр, глядя на просвет наполненный вином бокал. Густая жидкость переливалась рубиновыми всполохами. – Никому ее не жаль. Возможно, справедливо…
– Жалость – не тот предмет, к которому уместно употреблять категорию «справедливо» и «несправедливо», – заметил доктор Бумбен, также расслабленно щурясь на свою кружку. – Жалость иррациональна по определению. И чем больше людей поддаются этому чувству, тем меньше в мире разумного… и жестокого, – добавил он вполголоса.
Робьяр поставил бокал на распластанную на столе газету. И глаза невольно заскользили по выделенным особым шрифтом строчкам на первой полосе: «Охотничий сезон сыщиков завершен. Теперь город объявляет свою собственную охоту?»
«По мнению жителей города, вся семья душителя должна быть изгнана в кратчайшие сроки…», «…на нашей улице нет места гнезду ядовитых пауков!.. – говорят в один голос соседи», «…и отродье поганого монстра нужно изолировать! Никто не знает, что вырастет из гнилого семени, и во что превратится ребенок, когда станет взрослым…», «…наши дети не могут учиться спокойно, если рядом с ними в школе будет находиться отвратительная дочка этого убийцы – письмо такого содержания принесли родители школьников, где учится дочь душителя»
Робьяр вспомнил блеклую, хрупкую, как росший в тени цветок, девочку, молча и выжидательно смотревшую на него. И россыпь разноцветных бумажных зверей на каминной полке – слепых, но при этом обладающих странно живым взором. Таким же внимательным и грустным, как и у их создательницы.
Печальный синий бумажный пес все еще дремал в его бумажнике.
Потом Робьяр поднялся, отхлебнув напоследок из стакана и мельком пожалев, что вместо вина там не травяное молоко его квартирной хозяйки.
Пора в дорогу.

Люди и нелюди под сводом камней. Где‑то в Городе…

– Думаю, все готово. У нас есть еще несколько недель, чтобы закончить некоторые приготовления и начать воплощение в жизнь наших замыслов. Обращаю внимание – только начать…
– Боюсь, как бы обстоятельства не поторопили вас всех, – отозвался лениво Маляр. – Вы же знаете, что творится в Городе. – Вот чует мое сердце, что скоро все пойдет вскачь…
– Мы пытаемся спустить пар, где это только возможно.
– Разумеется, и именно по этой причине допустили утечку информации о темном драконе.
– Это не наша вина.
– А отчего наши уважаемые коллеги помалкивают по этому поводу? Как ни крути, речь идет о драконе!
– Это не дракон, – угрюмо отозвался Невидимка. – Это неизвестно что. То, что вы сами породили.
– Теперь не отвертитесь, – хмыкнул Маляр.
– После возвращения вы стали слишком нетерпеливы.
– Я видел то, что уже происходит в других городах. Мне бы не хотелось увидеть это здесь. Только в десяти кратном увеличении и в сопровождении свежего запаха крови и гари… Вы не забыли, что это за город? Здесь всегда все начинается и кончается…
– Горожане – это наименьшая из наших сегодняшних проблем. Хуже то, что некоторые из наших бывших… м‑м, друзей уже проведали, как далеко нам удалось зайти. Вам доводилось слышать, какие ползут слухи? Мол, зреет заговор в результате которого погибнет весь мир… Это все пока цветочки. Пока мало кто в это верит, но одна‑две грамотно проведенные акции, да еще на базе тех сведений, которые проклятым крысам удалось увести у нас и…
– Если вы станете долго раскачиваться, то так оно и будет. Чего вы ждете? Мы нашу часть миссии выполнили.
– По‑вашему, это так просто – взять и принять такое решение? У нас тысячи тысяч людей. У нас сотни Птенцов. И у нас несметное множество полукровок… Вы подумали, что произойдет, если все изменится?
– Это ваши проблемы. Вы наплодили себе подобных, вот и думайте, как с ними разбираться.
– Мы думаем.
– Не могу не напомнить вам, что все ваши планы ничего не стоят ровно до тех пор, пока не обнаружен Ключ. Ваш кандидат был проведен по Пути. И что у вас есть?
– То же, что и у вас. Они что‑то нашли. Жаль только, что пока никто, даже они сами, не знают, что именно…
– А я вот все же не понимаю, – вмешался Маляр, нетерпеливо меривший шагами комнату и прислушивавшийся к разговору. – Не понимаю, как можно изменить весь мир одним поворотом Ключа?
– На самом деле, речь идет всего лишь о символе и потому так трудно отыскать его. Видите ли, тот гений, что однажды развел или свел чужие миры создал свою систему перехода, которую… как бы это попроще сказать, ужал до минимума и заключил в некую оболочку. Это может быть что угодно, любой предмет… Это может быть вообще не предмет, а нечто невещественное. Ключ – это символ. Наш мир позволяет заключать нереальное в реальную оболочку. Принцип перехода овеществлен в Ключе. Понимаете?
– Не совсем. Но общую идею уловил.
– Это было придумано в расчете на будущие поколения. Они хотели однажды вернуться назад, на родину. Но понимая, что сам создатель системы не вечен, да и ученики его могут не дожить до нужного времени, было принято такое решение. Чтобы однажды, даже не владеющий никакой особенной информацией, человек мог запустить условный механизм с помощью всего лишь одного действия. С помощью некоего поворота Ключа…
– Вот от таких условностей и рождается путаница.
– От таких условностей рождаются легенды, которые потом сохраняют нужное на много поколений вперед. А уж от сообразительности этих потомков зависит все остальное.
– Не могу сказать, что нам с последним повезло.

… – Вы доверяете ему? – тихо спросил Маляр.
– Невидимке? – Кольценосец поднял на собеседника воспаленные глаза. – Да, как самому себе.
– А себе вы доверяете?
– Забавно, – без тени улыбки констатировал Кольценосец, прижимая пальцы к векам. – Впрочем, ты прав. Зачастую доверять даже себе у меня нет причин… Но разве у нас есть выбор?.. А Невидимка… Однажды, много лет назад, я мечтал убить его. Он был величайшим. Думаю, ты помнишь его под именем Таргора Черного…
– Погодите… Вы хотите сказать, что это чудовище и есть…
– Вот именно.
– Но он же умер! Его сожгли…
– Я мечтал убить величайшего из драконов. Он был моим личным врагом, Он был нашим общим врагом. Он доставил нам всем, всему Кругу столько бед, что охота за ним стала самым приоритетным направлением нашей деятельности… Этот дракон, полностью подавивший своего всадника, был для нас воплощением самых кошмарных снов… И однажды я настиг его. И убил.
– Но…
– Оставшееся сейчас – это оболочка. То, что выжило в огне. Я убил вместо дракона – человека. А дракон убил моего дракона… Так что мы квиты.
– И после этого вы верите друг другу?
– Да. Мы сотворили слишком чудовищное, чтобы оставаться прежними. Пролитая кровь меняет все безвозвратно. Ни ему, ни мне не стать такими, как раньше. Убив человека, я принял на себя слишком страшную ношу и утратил право просто жить в этом мире и не хочу, чтобы другие люди шли вслед за мной. Убив дракона, Невидимка утратил право быть истинным драконом… Он утверждает, что обрел знание, ненужное другим драконам, а значит, не может позволить им идти этим путем. Теперь мы свободны от взаимных обязательств, от страстей и ненависти, и можем говорить только от своего имени. Единственный недостаток – мы ущербны и оттого неспособны самостоятельно воплотить в жизнь пункты договора, требующие партнерства и не в силах найти Ключ. Зато мы способны найти подходящего кандидата… И ведь нашли?
– Он не готов.
– Неважно. Расскажи ему все, что нужно сейчас. У него есть время привыкнуть.
– А если…
– А если события пойдут стремительнее, чем мы ожидаем, то ты найдешь его и расскажешь все.
– Как я пойму, что ему можно рассказать…
– Это очень просто, – засмеялся Кольценосец. – Если вдруг мир ослепнет, нетрудно будет обнаружить зрячих, верно?
– А что станем делать мы с ослепшим миром?
– Учиться жить в нем. Как всегда.

Первый день Праздника.

Вопреки прогнозам и опасениям народу на левом берегу собралось видимо‑невидимо. Пожалуй, на сегодняшнем торжестве зрителей и участников присутствовало больше, чем когда бы то ни было. Разноцветная, наряженная, взбудораженная толпа захлестнула шумным приливом выстроенные за неделю павильоны, поставленные буквально вчера ночью шатры, пока еще тихие и безлюдные арены, куда чуть попозже выйдут состязающиеся за Кубок Солнечного вина. Кое‑кто уже танцевал неподалеку от каждого из двух десятков маленьких оркестриков, как местных, так и приглашенных из других селений, но основной оркестр, устроившийся на задрапированном зеленым и красным помосте, пока молчал, дожидаясь сигнала. Как дожидались его и все собравшиеся, то и дело поглядывающие на деревянный шест, вкопанный на центральной площадке, на вершине которого поблескивала идеально прозрачный кристалл‑линза. Едва солнце поднимется над горизонтом достаточно высоко, кристалл сфокусирует его лучи на одной‑единственной точке чуть в стороне, заставив вспыхнуть специально приготовленный состав из сухих веточек и трав. Едва огонь будет зажжен – Праздник начнется.
Небо сегодня, к счастью, было безоблачным. Пасмурный небосклон безнадежно испортил бы торжество, как четыре года назад, когда Праздник пришлось перенести дважды. И горожане, и Птенцы сошлись во мнениях, что это не к добру, и год и в самом деле выдался неудачным для всех. Впрочем, мудрые люди лишь стучали по лбу в ответ на это утверждение и ссылались на объективные обстоятельства, однако даже самые скептично настроенные, вздохнули с облегчением, когда в следующем году огонь был разожжен, как положено.
– Мам, а драконы не заслонят солнышко? – послышался настойчивый детский голосок слева.
– Нет, не беспокойся. Они сейчас улетят и вернутся попозже… – Женщина бросила быстрый, беспокойный взгляд на меня и поспешно увела ребенка.
Один за другим крылатые силуэты, с самого рассвета расчерчивающие небо прихотливой вязью узоров, стали исчезать. Праздник созвал непривычно большое количество драконов. Часть их всадников давно покинула родное Гнездо, часть прибыла из соседних или совсем дальних Гнезд. Как правило, на Праздник собиралось десятка два ветеранов в лучшем случае; в основном из тех, кому особенно нечего делать, Остальные отделывались либо вежливыми извинениями, либо форменными отписками, мотивируя свой отказ приехать многочисленными заботами. В нынешнем же году небо прямо кишело крылатыми созданиями, а в толпе то и дело встречались знакомые, полузнакомые и почти забытые лица. Прибыл даже Рор Знаменосец и Тиэтта Маа. Тиэтту я лично не видел, зато сподобился столкнутся с нахмуренным и озабоченным Знаменосцем. Рор, не обращая внимания на взгляды любопытных, слушал какого‑то серого невзрачного типа, внешне – точно не Птенца и не наставника, и вид при этом у него был такой мрачный, словно прибыл Знаменосец не на праздник, а на похороны любимого коня.
Вообще‑то, если честно, в толпе сегодня обнаруживалось уж очень много необоснованно серьезных лиц. Были даже такие агрессивные или свирепые, что встречные инстинктивно раздавались в стороны. И совершенно непонятно было, зачем все эти люди явились на Праздник – портить окружающим настроение перекошенными, как от зубной боли, физиономиями? Или строить обязательные пакости? Время от времени даже на Праздниках случались неприятные инциденты, предупредить которые и были призваны сдвоенные патрули из городских стражей и нашей местной охраны.
Солнце взбиралось ввысь, наливалось ослепляющим золотом. Постепенно смолкали голоса, стихала праздная болтовня, тысячи взглядов устремлялись к одной‑единственной точке. А когда на центральный помост, к оркестру стала подниматься стройная, светловолосая девушка, воцарилась просто неправдоподобная тишина. Слышно было, как журчит вода в реке и как негромко перекликаются дневные птицы, всполошенные всеобщим оживлением.
Девушка остановилась, привычно и одновременно тревожно оглядывая собравшихся внизу людей. Светлые волосы, тщательно заплетенные спереди, спадали на спину искрящимися ручейками. Платье из тяжелого, переливающегося шелка, казалось, вобрало в себя все оттенки зелени: от прозрачного, чуть белесого перелива речного льда, ясного изумрудного сияния драгоценностей и матового нежно‑салатного оттенка проклюнувшегося ростка до густого насыщенного цвета зрелых трав и таинственной темноты хвойных чащоб. Солнце, встающее за спиной девушки вызолотило ее силуэт, тронув искрами корону выбившихся из прически волос, бросив россыпь бликов на ткань платья, огладив обнаженные, загорелые плечи и руки. Девушка не оглядывалась. Она и так знала, в какой точке сейчас находится светило. Правая рука чуть дрогнула, приподнимаясь, и отчего‑то мне померещилось, что тысячи зрителей, затаив дыхание, инстинктивно потянулись за хрупкой ладошкой, как марионетки на невидимых нитях. Рука упала и нити ослабли. Дирижер, повинуясь знакомому жесту, взмахнул палочкой. И мир зачарованно вздохнул, прежде, чем наполнился звонким стаккато капели, переливчатой песенкой ручьев, свирелью ветров, рокотом гроз и шелестом дождей… А потом, в шквал разрозненных шумов, ворвалась поначалу едва уловимая, но постепенно становящаяся все более отчетливой музыка, превращающая какофонию звуков в стройную гармонию мелодии. И чистый, сильный, девичий голос повел ее, разрисовывая музыку словами…
Последняя звенящая нота Гимна Весны повисла в воздухе трепетной птицей, сорвалась и унеслась ввысь. В это же мгновение вспыхнул и ярко запылал огонь в чаше, исходя ароматами сгоревших благовоний и трав. И томительная, безмолвная, ошеломленная пауза во мгновение ока взорвалась валом рукоплесканий, восторженных воплей, воодушевленных криков, безудержного свиста, самозабвенного топота. Только что застывшие в оцепенении, словно завороженные, люди с энтузиазмом запрыгали, замахали руками, косынками и флажками. Заверещали довольные шумихой дети.
Я внезапно осознал, что и сам до сих пор стою, стиснув кулаки и зубы, и не в силах отвести взгляд от стройной фигурки в зеленом платье на помосте. И лишь теперь смог перевести дыхание, жадно глотая напоенный благоуханием трав дым. Кто‑то уже хлопал меня по плечу, вскрикивая: «Ну, ты молодец!.. Поздравляю!.. Вот это здорово!..» Я рассеянно кивал им, размышляя о том, что зря ругался с Яно и его музыкантами, что они безусловно талантливые ребята и сумели поразить даже меня, хотя я присутствовал на репетициях раньше и не был особенно доволен даже собственным творением. И что Джеанна – самая, самая, самая!.. И что я их все ужасно люблю и…
– Поздравляю, – послышался голос, подействовавший на меня отрезвляюще, как кусок льда, скользнувший за шиворот. – Это было на самом деле замечательно…
– Спасибо, – машинально отозвался я, поворачиваясь к незаметно подошедшему Вевуру.
Если бы не голос, я бы его, наверное, даже не узнал, таким непривычно выбритым, ухоженным, тщательно и со вкусом одетым стал художник. Только глаза остались по‑прежнему ироничными и проницательными. И Колючка знакомо примостился у ног художника.
Наши отношения с Вевуром резко испортились после того неприятного инцидента с Подземельем. По словам Джеанны. Вевур был страшно разозлен моим поступком и не желал больше иметь ничего общего с «легкомысленным сопляком» и «хвостоголовым молокососом». Он исправно участвовал в поисковых операциях в первых рядах и провел в лабиринте времени больше, чем все остальные, но когда все кончилось, просто ушел, не выясняя подробностей. И с того дня, если мы случайно сталкивались, то обменивались вежливо‑холодными приветствиями и расходились по своим делам. Потом Вевур на зиму уехал на север, и я бы выбросил этого человека из головы вообще, если бы о нем регулярно не напоминала скучающая Джеанна. А когда он вернулся, то волей‑неволей я продолжал получать кое‑какие новости о его жизни от все той же Джеанны.
– Прекрасная музыка, – продолжил Вевур. – Очень характерная именно для тебя.
– Что это должно означать? – осведомился я настороженно.
– Только то, что эта мелодия одинаково хорошо прозвучит и в исполнении мощного симфонического оркестра и менестреля‑одиночки со старой гитарой, – пояснил Вевур мирно. – Ты безусловно талантливый музыкант. И не поверишь, как много тебе простят за твою музыку…
– Кто это собрался меня прощать? – нахмурился я. – И за что?
Вевур усмехнулся и небрежным взмахом руки прочертил вокруг:
– Они… Ты только что выиграл у них для себя и своих друзей несколько очков. Может быть, ты заметил, как поменялось настроение собравшихся здесь? Пусть ненадолго, но…
– Не понимаю.
– Все ты понимаешь, – Вевур мельком поморщился. – Посмотри, по‑твоему, все эти люди пришли сюда просто повеселиться? После всего, что скопилось в их душах? Впрочем, многие из них и впрямь хотят развеяться и вспомнить старые традиции, но не все… Что‑то произойдет не сегодня – завтра. Это носится в воздухе. А тебе, музыкант, удалось отложить это «что‑то» на некоторое время… – Он неожиданно засмеялся: – В Городе не так давно возникла очередная организация. Называется то ли Разные пути, то ли Другие дороги… Состоят в ней люди неглупые и интеллигентные – студенты, учителя, преподаватели, врачи. Они очень не любят драконов и полагают, что человеческий талант должен быть свободен и независим от воли этих тварей. И хотят они доказать, что люди способны на многое и без вмешательства сил, дарованных драконами. И все, что они отныне сотворят – сделано без присутствия драконов…
– И что? – с неудовольствием перебил я.
– А то, что своим гимном они выбрали песню, написанную, угадай, кем? – Он знакомо ухмыльнулся.
– Почему вы думаете, что что‑то может произойти именно сейчас? – спросил я.
– А почему ты так не думаешь? Ты ведь бываешь в Городе?
– Город всегда был полон недовольными. И ничего не происходило.
– Отчего же. Иногда начинались войны.
– Война начинается не вдруг.
– Разумеется. Это подтвердит любой, кроме очевидца. Как правило, войны всегда начинаются внезапно для большинства современников конфликта. Слухи – слухами, но обнаруживают они, что оказались в центре событий только тогда, когда на них рушатся крыши горящих домов.
– Допустим. Но вряд ли новая война начнется сегодня.
– Согласен, – Вевур ухмыльнулся еще шире. – Собственно, подошел я просто поздравить тебя с успехом и пригласить заглянуть в гости, скажем, завтра вечером. Что скажешь?
Я невольно сощурился, рассматривая его безмятежную физиономию.
– В гости? С чего бы это?
– Поговорить надо. На самые животрепещущие темы, – спокойно пояснил Вевур. – Адрес не забыл?
– Вспомню, если сочту нужным.
– Приходи. Тебе наверняка будет интересно. Если, конечно, тебя все еще занимают Круг, будущее и собственная шкура…
– Кир! Вот ты где! – из толпы вынырнула Джеанна, успевшая сбросить свое волшебное платье и одеть обычный комбинезон, но не сумевшая вернуть своему сияющему лицу повседневную насмешливо‑снисходительную мину. – Ты – гений, знаешь об этом? Ты лучше всех! И ты обязан подарить эту песню только мне!.. Привет, Вевур! – Она вихрем обернулась в художнику, – Ты все‑таки пришел…
Они обменялись лишь приветственными взглядами и малозначительными репликами, однако примчавшиеся за Джеанной кавалеры и почитатели немедленно нахохлились, потемнели лицами, насупились и принялись сверлить в художнике отверстия недружелюбными взорами. Как мне кажется, совершенно напрасно расходуя эмоции и душевные силы. Эти двое уже все решили.
– Увы, я ухожу. Дела не дают ни мгновения отдыха, – сообщил Вевур, меняя интонацию улыбки с иронической на огорченную. – Зашел пригласить Кира на завтрашний ужин.
– Кира? – притворно возмутилась Джеанна. – А меня?
– Милая, разве тебе требуется приглашение, когда вся моя жизнь принадлежит только тебе? – отозвался, улыбнувшись, Вевур. Кавалеры звучно скрипнули зубами.
Джеанна вздернула бровь, вновь поочередно изучая меня и Вевура, потом едва заметно пожала плечами. Художник между тем вежливо раскланялся с нахмуренными воздыхателями и неспешно зашагал восвояси, растворившись в толпе через несколько секунд.
– Что это вы затеяли? – встревожено осведомилась Джеанна.
– Не знаю, – честно ответил я. – Он позвал меня в гости, и только.
– Мне казалось, что вы не разговариваете друг с другом.
– Это он со мной не разговаривал. А сейчас, может быть, решил помириться…
– С чего бы?
– Я сам спросил его об этом только что.
– И?
– Сказал, что хочет поговорить, – я пожал плечами. – Что тебя беспокоит?
– После своего северного путешествия Вевур стал другим, – негромко ответила Джеанна. Дрогнувшие уголки губ выдавали беспокойство и недоумение. – Переменился. Молчит почти все время. Словно болит у него что‑то, а он не хочет говорить об этом. Но ведь я чувствую…
– Сердце у него болит, – проворчал я. – За судьбу мира.
– Не шути так! – Взгляд Джеанны ожег, как пощечина. – Ты ничего о нем не знаешь!
– Так уж ничего… – вздохнул я, – Я бы даже сказал, что знаю гораздо больше, чем он.
– Ты… – она смолкла, неприязненно взглянув куда‑то мимо меня. Я обернулся и увидел, что на нас неотрывно и с боязливой тревогой глазеет девочка лет семи. Мнет в пальцах поникший букетик. Шевелит губами.
Заметив, что оказалась в центре нашего внимания, она нерешительно приблизилась, выставив перед собой несчастный, истерзанный букетик, как щит.
– Вот, – серьезно произнесла она, уставившись на меня прозрачными, серыми глазищами. – Это вам…
Я покорно взял теплые от ее рук цветы, ожидая продолжения. С таким смятением на лице не подходят, чтобы дарить букеты. Скорее, чтобы попросить о чем‑то невероятном.
– Я хотела узнать… Все говорят, что вы очень хороший музыкант… – смущенно проговорила девочка. – Мне понравилась ваша песня… Она красивая. Мама говорила, что прекрасная музыка – это тоже волшебство. Я вот подумала, если вы волшебник, то не могли бы вы написать такую песню, чтобы все помирились друг с другом?..
Мы с Джеанной молча переглянулись.

Цветные, полосатые, разрисованные павильоны распахнулись, как цветы на рассвете, приглашая всех желающих. Пустые до поры до времени площадки для состязаний и представлений наполнились суетным и громогласным движением. Ожили торговые ряды. Завертелись, стрекоча, карусели. Задымили костры, наполняя воздух ароматом благовоний, разноцветным дымом и сверкающими искрами.
Праздник начался. Первый день целиком принадлежал Городу, и он спешил продемонстрировать все свои сокровища и умения, своих мастеров и красавиц. Все, чем богат и славен. Второй день полностью передан во владение драконам и Птенцам. И соответственно третий день – общий и неделимый, символизирует единство нашего мира.
Разбегались в разные стороны извилистые ярмарочные ряды – длинные, пестрые, душистые, как коробочки со специями и звонкие, как девичьи ленты, увешанные колокольчиками. Высились разноцветные и темные шатры и купола, облюбованные мастеровыми, оружейниками, знахарями, ювелирами, стряпчими или фокусниками. Все вперемешку. Иногда по вывеске и не скажешь, кто обитает в палатке – юрист или предсказатель погоды. Звонкоголосые воспитанники детской музыкальной студии в клетчатых костюмчиках выводили заливистые рулады, заглушая речитатив смурного чтеца в черной мантии из городского клуба любителей томной лирики. Пухлые хозяйки наперебой нахваливали свою фирменную сдобу или изысканное рукоделье, а их бодрые мужья приценивались к табачному зелью из самого Беддорога. Кто‑то торговался, кто‑то восхищался, кто‑то во весь голос делился впечатлениями, демонстрировал приобретения или молча слушал, наблюдал, пробовал…
Городу было чем похвастать.
Для театральных представлений отвели самую большую сцену, сколоченную хоть и быстро, но со знанием дела и тщательностью. Смастерили даже купол, чтобы создать иллюзию некоторой камерности, а заодно приспособить роскошные задники и вписать сложнейшие декорации, больше подходящие для закрытого театра, а не для полевых испытаний…
Хотя считается, что театральное искусство – это тоже вотчина обитателей Гнезд, но в городе театр любили и зачастую ставили своими силами весьма приличные спектакли. «Крепкие, ядреные, пряные и незамысловатые, как малосольный огурец» – ядовито, но не без толики некой смутной зависти, говорил о таких представлениях звезда столичной режиссуры господин Шляпник.
Спектакли шли один за другим, едва одна труппа сходила со сцены, как рабочие спешили сменить декорации, готовясь к следующему представлению. Мало кто из зрителей выдерживал этот марафон, но в основном, скамьи перед сценой не пустовали. Впрочем, учитывая, что трагедии шли вперемешку с фарсами, а драмы – с комедиями безо всякой закономерности в переменах, то текучка в зрительном зале была заметная и вполне объяснимая. К тому же в начале выступали в основном самодеятельные или провинциальные труппы, а зубрам и звездам было отведено вечернее время.
Кажется, поговаривали, что наш праздник почтил своим присутствием блистательный дуэт Кэриссы Вуколь и Стиана Верхогляда из Звеницара, но они выйдут на сцену завтра.
Я остановился посмотреть, как разворачивается на сцене пышное действо классической «Венчальной истории» в исполнении гостей из соседнего города.
– Не… – тут же авторитетно прокомментировал какой‑то упитанный парень, смачно обсасывая сушенец, об литый хмельным медом, и наблюдая за страданиями ревнивого жениха. – Можно не смотреть. Тоска. Говорят, да говорят, ниче не поймешь. Вот прежде тут повеселее было, когда девок‑то голых секли… Видал?
Я рассеянно покачал головой.
Представление соседей, несмотря на громоздкую эффектность декораций и костюмов, особой популярностью не пользовалось. Народ неумолимо перетекал к другим помостам, где вычерчивали в воздухе кульбиты циркачи или ткали из воздуха иллюзии заезжие цветофокусники.
Справа от театральной сцены, за хлипкой символической загородкой готовился реквизит к следующему спектаклю, и топтались молодые актеры. Худощавый, но ладно скроенный парень чистил неопределенной принадлежности военный доспех, а изящная девушка примеряла выточенную из кости маску. Они едва разговаривали друг с другом, но что‑то таилось в жестах, в несколько напряженном поведении, в слегка натянутых, ломких улыбках… Нервозность и ощутимое, болезненное возбуждение окутывало их почти зримо, клубилось, заражало атмосферу вокруг.
Волнуются перед премьерой?
Девушка, не отнимая от лица тонкую, почти прозрачную маску оглянулась, и мне на мгновение показалось, что мы уже встречались раньте. Нечто знакомое было в этом взгляде, через плечо. В изящном изгибе шеи. В абрисе силуэта… Лица не разобрать, только сквозь прорези маски блестят глаза. Наши взоры скрестились, и мне мучительно захотелось различить, какого же цвета ее глаза. Отвести мешающую маску. Может, все‑таки…
Нет, померещилось. Эта актриса блондинка, и волосы ее гораздо длиннее. И отвернулась она быстро, словно боясь снова взглянуть. А ее партнер отвлекся от чистки костюма и, наоборот, уставился в мою сторону тяжело и внимательно. Откуда‑то из нагромождений декораций появился третий парень, волокущий спеленатый в холстину занавес. Остановился, тоже молча и настороженно глядя на меня.
Да что это они, в самом деле? Набычились, подтянулись друг к другу, будто готовясь держать оборону. Лихорадочная аура вокруг них только что не искрила…
Я прошел мимо, недоумевая. Пусть их, этих актеров. Перед началом спектакля они все слегка безумны,
И сам не заметил, как выписал извилистую траекторию, снова возвратившую меня к исходной точке недалеко от сцены. Как раз к началу представления. Словно магнитом притянуло.
… Толпа шелестела, волновалась, невнятно бормотала, как варево в булькающем котле. И над толпой, как над котлом, стелился горячий, терпкий, будоражащий аромат. По‑своему притягательный. Даже если ты не голоден, то все равно невольно заглянешь под крышку из любопытства…
Еще недавно полупустой импровизированный зрительный зал сейчас был набит до отказа, и зрители наплывали со всех сторон, опасно обступая сцену.
– Это кто там сейчас? – спросил я привставшую на цыпочки девушку, которая пыталась рассмотреть происходящее на сцене в зрительную трубу.
– Кто‑то из наших, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Вроде труппа Разноцветного театра, что с окраины… Только сроду у них столько людей в зале не было.
– А чего все сбежались? Столичных‑то гостей на самый конец ждут? – удивилась тетка с притихшей девочкой на руках. Девчонка сосредоточенно облизывала леденец и наблюдала за летающими огненными кольцами в небе. Дела театральные ее не занимали.
– Да слухи ходили… – неопределенно ответили женщине из толпы. – Интересно будет. Вроде представление дадут, даже столичным такое не снилось…
Заинтригованный, я остановился, вглядываясь.
Уже зажженные по случаю дымчатых сумерек огни рамп плясали, освещая почти пустую сцену, где из всех декораций имелся в наличии только скудно расписанный «под лес» задник. На авансцене разговаривали двое в странных костюмах. Такие костюмы, если не ошибаюсь, предпочитали актеры озерных провинций для обозначения условных фигур – это Герой, это Злодей, это Красавица, это Маг…
Ага, ведь я видел эти декорации недавно, возле сцены. Это же те самые нервные владельцы костюмов уже вышли на суд публики… Нервозности в их поведении заметно поубавилось. Зато появилось нечто, что зовется куражом. То самое, что заставляет зрителя, бросившего случайный взгляд на сцену, задержаться и смотреть действо до финала.
Актер в костюме Охотника разговаривал со своим Другом. Мощности легких и качества дикции исполнителю не хватало, и его реплики смазывались, но из того, что удалось разобрать, становилось ясно, что Герой‑Охотник жалуется своему давнему мудрому Другу, которому всецело доверяет, на нелегкую участь безнадежно влюбленного и просить дать ему совет, как завоевать сердце любимой.
Легкий шепот пронесся над зрителями, когда молчаливый Друг выступил вперед. Шевельнулись огни в расставленных по периметру сцены плошках, рождая зыбкие, двусмысленные тени. Словно качнулись за спиной актера вместо плаща – крылья.
Я прищурился, разглядывая Друга. Что‑то смутно знакомое было в его облике, угадываемое и одновременно чужое… Какая‑то странная маска, неявных, но зубастых очертаний. Остроконечный гребень, нашитый на ворот и вдоль плаща.
От движения неопределенных теней на заднике стало неуютно.
– Это кто ж он такой? – тихонько, с трепетом спросила стоящая поодаль крестьянка своего супруга. – На болотного жмура похож…
– Не, больше на трепля смахивает, – прыснул кто‑то слева, но тут же смолк, потому что никто из соседей не поддержал его. Только покосились.
– Это все будто куклы, – пояснил шепотом крестьянин своей жене. – Чтобы пострашнее и посмешнее. Ты на личины‑то не смотри, ты слушай о чем речь идет…
Голос его звучал неуверенно. Кажется, он сам сомневался в своей правоте. И не зря. Потому что при желании можно было, конечно, увидеть в этой маске и болотного жмура, и любого иного нечеловека. Да только я вспомнил, где уже видел подобные очертания зубастой пасти. И различал намеки на крылья в раскрое плаща. Да и гребень вдоль спины «Друга» выступал характерно…
Сколько горожан побывало в музее и видело старинную гравюру?
Наверняка, все до единого.
Между тем Друг мудро посоветовал подарить девушке букет редких цветов, что растут только в Черном ущелье и добыча их – великий подвиг, который не может не оценить возлюбленная.
Вдохновленный Герой некоторое время изображал тяжкие испытания, выпавшие на его долю при путешествии в Черное ущелье и обратно. Играл он так себе, но отчего‑то казалось, что на сцене и впрямь вырастают неведомые препятствия, что огонь жжет, лавины сходят, а ночь накатывает и обволакивает непроглядной тьмой… Зрители охали и ахали, сопереживая храбрецу. Наконец, искомый букет был сорван, упакован и преподнесен.
Любовь Героя – грациозная, невесомая с виду, блондинка в тонкой светлой маске, благосклонно приняла цветы, но тут же изобразила ужас и швырнула их прочь: «Они ядовиты!»
Разочарованный Герой поплелся прочь.
– От дурачок, – проворчал простодушно некий деревенского вида дедок, восседающий на облучке своей телеги, которую он вопреки негодованию окружающих пристроил так, чтобы с удобством глазеть на представление. – А то ж не знает, что ущельные цветы все сплошь отрава!
Понурый Герой со своими жалобами снова пришел к Другу. Тот, как и полагается, дал новый дельный совет. Добудь, мол, для своей любви драгоценное ожерелье, коего и верховные владыки не носили.
Понятное дело, добыча такого ожерелья сопряжена с массой новых трудностей. Герой сражался, а иногда и хитрил. Мрачный Друг‑советчик ухмылялся из угла, наблюдая за маетой Героя. Девушка, которой было вручено с трудом добытое ожерелье, вернула его: «Мне не нужны драгоценности!»
– Экая цаца, – раздосадовано, и как‑то слишком лично прокомментировал женский голос из зала. – Ничем ей не угодишь.
Грубая ткань незамысловатого сюжета обретала в спектакле плотность и смутные, тревожные оттенки. Эта троица на сцене будто ткала новые волшебные узоры по скучной канве. Каждый из них, сам по себе играл неблестяще, но все вместе плюс текст пьесы – уверенный, немногословный, изящный – неожиданно вдыхали в происходящее нечто сильное и жизнеспособное.
… В третий раз Герой по рекомендации Друга поплелся совершать подвиг, убивать страшного Врага. Убил, отрезал голову, принес в подарок любимой.
Девушка отшатнулась в ужасе.
– Ничем ей не угодишь, – проворчали из зала. – Капризная какая…
Друг на сцене, утешая незадачливого Героя, высказывался в том же смысле: «мол, может, девица слишком разборчива, да привередлива? Сама не знает, чего хочет?»
И тогда Герой решил вынуть из своей груди сердце и отдать его любимой. Услышав это, девушка разгневалась, замахала руками и закричала: «Не смей этого делать! Уходи! Я не люблю тебя!..» Или что‑то этом духе. Разобрать стало сложно, потому что взволнованные зрители, увлеченные перипетиями сюжета, живо сопереживали происходящему и загомонили наперебой, давая участникам сцены советы и обмениваясь комментариями. И тут же дружно смолкли, когда угрюмый Друг взмахнул полами своего плаща и зыбкие тени на заднике внезапно разнесли это движение до взмаха исполинских крыл.
Стало зябко и как‑то не по себе. Даже актеры скованно переглянулись, сбились, замешкались, пытаясь восстановить ход действия. Что‑то незримое, обнявшее залитую огнями сцену и тонущий во тьме импровизированный зрительный зал, ощутимо содрогнулось. Будто те самые исполинские крылья качнули стылый, весенний воздух…
А дальше спектакль плавно покатился к финалу. Где страдающий Герой, в тоске прохаживаясь среди трех бутафорских елок, наконец набрел на не менее страдающую Любимую, которая рыдала под одной из этих елок. И бедная девушка созналась, что любит Героя всей душой, только, как водится, прямо сказать ему не в силах, вот и отвергала его подарки. Цветы и рада бы принять, да ядовиты оказались. Золото ей не нужно, потому что любовь дороже. Военные трофеи не привлекают, потому что любимый мог пострадать в сражении за них. А уж вырванное из груди сердце погубило бы Героя навсегда, и отчаянная девушка готова была солгать, что не любит юношу, лишь бы он жил…
Томительная пауза… И грянула оглушительная овация.
Актеры вразнобой кланялись, явно не удивленные произведенным эффектом, но все‑таки ошарашенные и опустошенные. Девушку в светлой маске едва держали подламывающиеся ноги… Зато довольные зрители утирали слезы, сморкались, аплодировали, топали ногами, громогласно выражали восторг и норовили протиснуться поближе к сцене. Таких простосердечных было большинство. А меньшинство молча переглядывалось с соседями; или отводило глаза, пряча в них недоумение и беспокойство; а кто‑то хмурился, либо, наоборот, понимающе ухмылялся…
И прочитывалось в этом молчании, как и в лихорадочных воплях дно спрятанное, неявное, имеющее совсем другой смысл, чем казалось на первый взгляд.
– Эк они закрутили, – заключил, крякнув, дедок на телеге.
– Ну и чего такого в этом спектакле? – недовольно вопрошал кто‑то. – Говорили будет скандал! И где?
– Чего скандал‑то? История, как история, – разочарованно вторили ему.
– А дружок героя хорош, все советы какие бестолковые давал, – отозвался один из зрителей. – Мудрый вроде, а все будто назло… Вроде и дельные советы, а вишь, как все оборачивалось?
– Может, он вовсе и не хотел, чтобы друг его любил девчонку? – откликнулся другой в ответ,
– Так я не понял, – громко и простодушно спросил некто неразличимый в сутолоке. – Этот, который дракона играл, он вредил что ли?.. А я‑то думал помогает…
Толпа вокруг простодушного сразу же поредела. Окружающие отворачивались, застывая лицами и спеша отойти. Или, наоборот, озадаченно стучали пальцем по лбу, мол, говори, да не заговаривайся.
– А играли так себе, – неожиданно внятно произнес мужской голос рядом со мной. – Руки не знают куда пристроить, жестикуляцией злоупотребляют… Хотя девочка ничего… – Я обернулся, увидев высокого, узколицего мужчину в столичного покроя костюме и анемичного облика, но яркоглазую, красивую женщину рядом с ним. Кэрисса Вуколь и Стиан Верхогляд, собственными персонами. Решили полюбоваться игрой местных талантов.
– Ничего, – отозвалась женщина медленно, с легкой царапинкой в тоне. – И спектакль… удался. Здесь содержание с лихвой покроет все недостатки актерской игры. Для простецов – мелодрама, для остальных же… – Она поморщилась, не договорив.
А над сценой, в сгущающихся сумерках, почти неразличимый уже умирал неведомый дракон, распростерший крылья лишь на короткий час, пока шло действо; дракон, опаливший всех присутствующих огненным дыханием… Чей? Может быть автора пьесы, может быть рожденный куражом игравших на сцене, может быть созданный зрителями, а скорее всего – один на всех, сотворенный странным, возможным лишь ненадолго, единством слов, игры, понимания… и волшебства ночи.
Из ниоткуда внезапно, как всегда, вынырнул Тучакка.
– Видал спектакль? – осведомился он, ничуть не сомневаясь, что я был там и все видел. Впрочем, на этот раз он не ошибся.
– Ну и что?
– А то, что это только начало. Я же говорил вам, что Город наглеет, – он выразительно сгримасничал, – и переходит в наступление. И вам придется ответить. За все. Даже за того душителя.
– Мало ли кретинов, на свете. Почему мы должны отвечать за них?
– Это только начало. Хотя уже то, что подобный спектакль рискнули показать прямо на Празднике, говорит о многом. Жаль, что вы слушать не хотите.
– Сдается мне, что я только и делаю, что слушаю тебя.
– В таком случае, ты, возможно, избежишь общей участи, – хмыкнул Тучакка самодовольно.
– Они не посмеют.
– Понимаешь ли в чем дело, Птенец, еще лет десять назад даже городского душителя со всеми его призрачными драконообразными скорее всего не сочли показательным фактором. Так, мелкий эпизод, не оставивший на сияющей ауре великих и могучих драконов крохотного пятнышка. Сейчас же – время иное. Сейчас этот мерзавец послужит последней каплей. Людям просто нужен повод. Нарыв созрел. Вам следует быть осторожнее…
– Да что они смогут сделать? Всего лишь люди…
– Ха, ты никак заразился драконьей болезнью – высокомерием? Что ж, тоже не ново. Вот только однажды надменность драконов дорого обошлась их владельцам, если вспомнить Великую войну. Всего лишь люди свели на нет поголовье драконов…
– Да что это вы все словно сговорились – война, война, война…
– Жизнь указывает актуальные темы разговоров… – Тучакка внезапно хихикнул. – Между прочим, если тебе любопытно, сюжет для того спектакля был написан семь веков назад. И автора его – кстати, владельца дракона, – изгнали из лиги драматургов за ересь. А как нынче свежа темка‑то… Да! Я же не поздравил тебя с сегодняшней премьерой? Это было изумительно, прими мое благоговение… А народ так просто в экстазе. Поверь, я спрашивал, – он весело булькнул.
– Сейчас скажешь какую‑нибудь гадость, – проницательно предположил я.
– Непременно, – хищно осклабился Тучакка. – Ты знаешь, о чем теперь некоторые беспокоятся? Если ты на столько гениален, что способен писать подобные, как они выразились, «живые» песни, то что тебе помешает однажды сочинить что‑нибудь эдакое, смертоносное? При твоем‑то умении воздействовать на слушателей…
– Действительно, – пробормотал я слегка ошарашено. – И что мне помешает?..
Мимо все еще текли, расходившиеся зрители – неохотно, возбужденно переговариваясь. Мелькнуло несколько знакомых лиц. Весьма озабоченных, надо заметить.
Потащили наспех снятые декорации. Из охапки плетущегося мимо парня торчали кое‑как перевязанные бутафорские еловые ветки. За собой он волок деревянную стойку на колесах с вешалками, где, криво прикрытые холстиной, висели костюмы – длинный плащ Друга, костюм и лук Охотника. За парнем следом спешили сам актер, игравший Охотника с коробкой, из которой торчали маски и его партнерша, в наброшенном поверх костюма плаще, с тонкой светлой маской в одной руке и с белокурым париком в другой…
Капюшон прикрывал ее лицо, Я лишь мельком успел различить блеск спрятавшихся в тени глаз и короткие пряди русых волос…
– Куда?! – поразился Тучакка, когда я сорвался с места.
Толпа сомкнулась вокруг актеров, словно темная, мутная вода. Увлекла, сразу же стерла следы. Когда я бросился следом – было снова поздно. Казалось бы не так сложно даже в толпе найти актеров, нагруженных костюмами и декорациями. Но когда вокруг полно других актеров в костюмах, когда декорации и реквизит выстроены в замысловатые лабиринты, когда людей поблизости море и каждый спешит в свою сторону, то…
В общем, через несколько минут, запыхавшись, я вернулся к сцене и обратился к женщине в старинном, расшитом золотом платье, которая читала какие‑то листки под качающимся фонарем, пока рабочие готовили новые декорации.
– Скажите пожалуйста, тут только что играли представление трое актеров…
Женщина, как мне показалось, напряглась и обернулась без особой охоты. Густо подведенные черным глаза смотрели неприязненно и встревожено. Взгляд их наткнулся на значок на моей куртке и мгновенно, словно уколовшись, затаился среди наклеенный искусственных ресниц, как затравленный зверек в траве.
– Играли, – снова отворачиваясь, подтвердила она. – Только ушли уже. Как закончили, так сразу ушли. Теперь наша очередь…
– А вы не знаете, где бы я мог их найти?
Листочки в ее пальцах дрогнули. Посыпалась невесомая пудра, оседая на потертой золотой вышивке костюма.
– Не знаю, – резко отозвалась актриса, бесцельно скользя взором по исписанным страничкам. Пальцы заметно сминали уголки бумаги.
– Говорили, что они местные. В городе все актеры знают друг друга…
– И никто здесь их не знает. И незачем вам выспрашивать, господин. Здесь у каждого свое дело, – сердито произнесла женщина, повернулась и поспешила отойти к группке своих товарищей, разговаривающих возле кулис.
Я озадаченно смотрел ей вслед. Да что я такого спросил?
Актеры, к которым присоединилась дама в вышитом платье, один за другим принялись исподтишка бросать на меня оценивающие взгляды, колкие, как мелкие шипы. Неопасно, но раздражает. А вот если сунуться с новыми вопросами – и оцарапаться можно.
А что там говорила девушка еще в самом начале представления? Что‑то про Разноцветный театр с окраины

Другие дороги, другие дни…

Полынья за ночь покрылась слоем льда и пришлось разбивать его краем ведра, ругаясь про себя, что вновь забыла ледокол, в который раз уже, дура старая. В наказание стой теперь на ноющих коленках, колоти ледяную корку, не жди помощи… Лед наконец раскрошился, уступил. Ведро с тяжким плеском нырнуло в темную, ледяную воду, наполнилось, булькая, неохотно пошло вверх, когда железный крюк на веревке потянул дужку. Но мочальная веревка опасно затрещала, и пришлось вновь самой нагибаться, вылавливать жгучее от холода железо, тащить полное ведро к себе, надеясь не потерять крюк, иначе муж озлится, как кобель, и до самой смерти будет поминать утонувший крюк, как фамильное сокровище…
Спина отозвалась на усилие привычной, ноющей болью. Женщина упрямо выволокла ведро, поставила его подальше от края и лишь тогда разогнулась со вздохом, растирая поясницу. Второе ведро ухмылялось пустой беззубой пастью. Захотелось поддать его ногой, чтобы оно навсегда сгинуло в темной ледяной воде, но она знала, что не сделает этого, и лишь обреченно отвернулась. Ничего, вот сейчас боль пройдет и можно жить дальше…
Бледная, полупрозрачная, словно слюдяная Птичья звезда растворялась в светлеющих небесах. Звезду женщина любила больше, потому что та почти всегда встречала ее по утрам, когда ленивое солнце еще нежилось в облачной постели. И вечером она провожала ее, приветливо подмигивая мерцающим глазом. А на солнце днем смотреть некогда…
Ну что ж, передохнули, пора браться за работу. Спина взвыла протестующе, но женщина привычно проигнорировала вопль, взгромождая на плечи коромысло и подцепляя оба ведра на крючки. Теперь можно идти. И она пошла потихоньку, с хрустом уминая подошвами, подшитыми кожей, сухой рассыпчатый снег.
Зимой работы поменьше, чем в иные сезоны, но большинство селян без дела не сидели, подымаясь чуть свет. Хозяйство, живность требовали присмотра в любую пору, да и к лету надо бы подготовиться заранее, чтобы не кусать потом пятки вдогонку…
Снега ночью не падал, и, расчищенная с вечера умницами старшими ребятишками, дорожка отливала голубизной. Хорошо хоть об этом нет нужды беспокоиться… Подросли последыши, и скотину им теперь доверить можно, и дом. С тех пор, как выросли первенцы и покинули родной очаг, никто и не ждал пополнения в семействе, аи гляди, как вышло, еще пятеро, один другого крепче да лучше, и совсем запоздавший шестой…
– Ты видала? – сумрачно осведомился муж, едва она появилась на пороге. – С утра уже явились жаловаться на твоего сопляка…
– Опять натворил чего? – с усталым вздохом спросила женщина.
– Как обычно, – отозвался муж, втыкая нож в чурбачок и любуясь вырезанной из дерева загогулиной. – Хотел поймать паршивца, да он за поленницу шмыг – и сидит там… Ребята пытались его вытащить, да куда уж… Вот ведь нелюдь, – добавил он угрюмо. – И откуда такой?
– Оттуда же, откуда и все остальные, – ответила женщина неохотно.
– Если бы не был он ликом – вылитый я, голову бы дал на отсечение, что чужой это пацан, не мой, согрешила ты, женщина неведомо с кем, – спокойно, даже почти улыбаясь, хмыкнул муж. – Сроду среди наших не было таких… Вот такие были, – он притянул к себе светловолосую головенку сидевшего рядом на корточках мальчугана, бесцельно строгающего тупым ножиком щепку. – А этот, словно порченый…
Женщина промолчала, только повела утомленно плечом, собирая высохшие за ночь на очаге тряпки. Мужу не понравилось ее молчание. Он грузно поднялся, отряхнул с колен щепки и, не глядя на жену, спокойно произнес:
– Решай, что с ним делать сама. Твой волчонок. Если еще хоть раз придут соседи, я прибью его… Вот этими руками… – Он продемонстрировал мозолистые лапы, размером с хорошую лопату. – Люди не осудят меня.
– Он и твой сын… – сердито сказала женщина. – Твоя кровь.
– Не моя это кровь, – осерчав, свирепо огрызнулся муж. – Драконья. Люди верно говорят. Чужак он. Навлечет на нас беду. От него несет ядом…
Женщина в сердцах бросила тряпки на стол. Пока она шла к дверям, ведущим на задний двор, раздражение закипало в ней, мешаясь с усталостью, бессилием и тоской. День за днем повторяется одно и то же. Так и впрямь не может продолжаться дальше. Не стоит обманывать себя пустыми надеждами, малыш никогда не станет таким, как остальные. Надо, наконец, решиться…
Задний двор занесло снегом, и домочадцы протоптали здесь лишь несколько необходимых дорожек. Одна из них, самая широкая, вела к крытой дерюгой, запасной поленнице. Там дежурил светловолосый парнишка, близнец оставшегося в доме. Подождав, пока мать приблизится, он степенно кивнул на щель между забором и ровно уложенными дровами и, дождавшись ее рассеянной улыбки, побежал к дому. Женщина проводила его задумчивым взглядом. Для своих десяти он, и его брат были поразительно рассудительны и молчаливы. Все ее семейство, все девять сыновей и одна дочь были как на подбор неговорливы, но уверенная и степенная молчаливость братьев разительно отличалась от отстраненного, почти потустороннего молчания самого младшего. Кажется, только одна мать и знала, что малыш в одиночестве щебечет, словно птица, заливается переливчатым смехом, как ручеек… И хорошо, что никто не знает. И без того странностей у меньшого хватает, а если бы отец услыхал, как он разговаривает сам с собой!.. Женщина тряхнула головой. Недавнее ее раздражение схлынуло, сменившись щемящей нежностью, и словно почуяв перемену, из‑за поленницы выбрался чумазый, худенький, светлоголовый мальчуган лет шести. Старая доха, перешедшая ему по наследству от одного из братьев, болталась на тщедушном тельце, как балахон на огородном пугалище. Прозрачные серые глаза‑плошки глянули вопросительно. Бледная тонкопалая ручонка, словно птичья лапка, высунулась из широкого рукава и протянула что‑то матери:
– Мам, это тебе…
Женщина взяла машинально, не спуская глаз с сына. Как и все остальные, он был беленьким, голубоглазый, светлолицым, но в отличие от крепышей‑братьев, даже в этом возрасте плотных и неторопливых, младший был худощавым и порывистым. Там, где они шли, малыш предпочитал бежать, а уж если они бежали – он летел… Чужой… Другой, даже внешне… И в кого ты такой уродился, дитя?.. Что случилось с густой кровью твоего отца? Или не хватило ее силы на тебя, последыша? Или мать, пока носила тебя, слишком долго смотрела на ночное небо с драконьим созвездием? Знать, правду говорят люди, отравила драконья кровь тебя…
Она почувствовала, как влагой наполняются глаза, и опустила взор к рукам, зажавшим деревяшку, подаренную сыном. Деревяшка была непростой. Вырезанная умело и ловко, словно опытными руками взрослого мастера, а не тупым ножиком шестилетнего ребенка, она преобразилась в нечто странное и удивительное. На нее хотелось смотреть. Ею хотелось любоваться. Она приковывала взгляд, хотя никто сразу бы и не догадался, что хотел вырезать юный умелец… Любовь к резьбе по дереву перешла от отца ко всем детям. Вся деревянная утварь в доме была резана либо отцом семейства, либо его учениками‑сыновьями. Даже дочь, случалось, баловалась резцами. И на ярмарке за семейные изделия платили хорошо, любуясь качественной работой… Поначалу отец радовался, когда и младший пристрастился к резьбе, подсовывал ему чурки получше, правил руку. Да только малыш и тут отличился. Когда остальные резали ложки да подставки, он извлекал из дерева такие чудные штуки, что взрослые только руками разводили… А вскоре и соседи заговорили, что бесовские те штуки, оторваться от них невозможно, странные они…
– Как хорошо, сынок… – с трудом выговорила женщина, лаская пальцами деревянную фигурку. Ей больше хотелось приласкать сына, но она не решалась. Ненароком муж выглянет, разгневается…
– Ты не плачь, мам, – серьезно сказал мальчик, заглядывая снизу ей в лицо. – Я знаю, ты не хочешь меня отдавать, но так будет лучше и тебе, и папе, и всем другим…
Вот теперь он говорил с присущей всему семейству рассудительностью, но она напугала женщину больше всего. Мать вскинулась встревожено:
– О чем ты?
– Я слышал, как вы разговаривали тем вечером, помнишь, когда соседка приходила жаловаться за курицу?.. И потом дядька приезжал из города. Ты не захотела меня отдать, хотя папа и согласился… – шестилетний мальчик говорил спокойно, но губы его дрожали помимо воли. – Дядька тот потом говорил со мной, помнишь? Он обещал, что там мне будет хорошо, и обижать меня не будут…
– Разве тебя здесь обижают? – упавшим голосом спросила женщина, и утихшая спина вновь заныла томительно, зло, в унисон с сердцем.
Мальчик мотнул головой, не глядя на мать. И было в этом красноречивом жесте слишком много несказанного. Нет, напрямую малыша никто не обижал. Отец его был груб и гневлив, но детей, во всяком случае маленьких, не бил. Да и за старшими братьями не водилось ничего подобного. Рукоприкладство каралось жестоко. И тем весомей прозвучала сегодняшняя угроза из уст ее мужа… Но разве обязательно бить человека, чтобы дать понять ему насколько он чужой, ненужный, другой?
Мальчик обвил руками шею матери, всхлипнув жалобно, по‑детски, как и положено шестилетнему. Мать прижала его к себе, крепко, прощаясь, зная, что все уже решено. Осталось только вернуться в дом и поискать припрятанный клочок с именем. Того самого горожанина, что приезжал недавно. Может, и верно, так будет лучше для всех… Вот только сердце болит.
Женщина поднялась, по‑прежнему прижимая сына к себе, не замечая привычного стенания спины, и повернулась, намереваясь отнести плачущего мальчика в дом, когда что‑то темное зацепило ее взгляд. Словно мелькнула гигантская, смутная тень. Наклонилась над ними, заслонив небо. Всмотрелась пристально, равнодушно, оценивающе… Зашелестели деревья, осыпая сухой снег с ветвей, когда тень прошла рядом, незримая, но ощутимо мощная. Мальчик встрепенулся, взглянул куда‑то смутным взором, прошептал невнятно: «Мам, это дракон?..»
Женщина не ответила. Ей хотелось бежать, но она заставила себя идти к крыльцу почти спокойно, не сбиваясь и не спотыкаясь, чувствуя спиной иную силу, которая, вроде бы, сгинула, едва ее нога нащупала первую ступеньку. Но так только кажется…

Второй день Праздника.

– Кир, куда ты? А репетиция?..
Возглас понесся следом, истаивая и теряясь бесследно.
Все еще живо помня реакцию дракона на успешную попытку воспользоваться его услугами в качестве транспортного средства и соблюдая негласный, но отныне навсегда нерушимый договор никогда не повторять ничего подобного, я увел из конюшни Гнезда лошадь.
… Прискорбно, но я не так много знаю об изнанке нашего города. Чаще всего обитая на улицах центральных, а на окраины заглядывая мельком, не имеешь понятия, что обратная сторона иных фасадов – крива, плохо чищена и неухожена. Или имеешь, но не думаешь об этом, пока не натыкаешься воочию.
Разноцветный театр оказалось найти нелегко, потому что был он мал и незнаменит, а поэтому пришлось изрядно попетлять по узким улочкам и мелким площадям в поисках верного направления. И насмотреться удалось вдоволь.
Обогнув старинный дом, сложенный из зернистого камня, который с фасада кичился искрящимися на свету поверхностями, я обнаружил, что с другой стороны он тускл и дряхл. И его обитателям то ли некогда, то ли лень, а то ли не на что обновить красоту камня.
Между прочим, всякая мелкая нечисть, что селится на окраинах города в откровенных трущобах, как умеет заботится даже о своих жалких хибарах. И иная лачуга – заплата на заплате, но расписана, ухожена и отремонтирована получше всяких хором. О чем это говорит? Да ни о чем, наверное… Или о многом.
Очередной поворот вывел меня на небольшую площадь, вымощенную желтыми, красными и голубыми кирпичами, в конце которой размещалось небольшое, слегка приплюснутое здание, вдобавок прихлопнутое великоватой крышей, как гриб – шляпкой.
Странное ощущение возникло у меня, когда я стал наискосок пересекать маленькую площадь… Неуютное. Я не сразу понял, в чем дело. И лишь уже почти у самого здания Театра сообразил – площадь была пустынна, но при это казалась неприятно оживленной. Присутствие других людей ощущалось почти болезненно, однако никого, кроме нескольких человек перед Театром, в пределах видимости не было… И еще: почти все окна домов, выходящих на площадь, закрывали ставни или, по крайней мере, занавески.
На крыльце здания, словно замерзшие птицы, нахохлившись сидели люди – человек двадцать. Кое‑кто лелеял в озябших ладонях чаши, исходящие белесым паром. Кое‑кто кутался в нарочито бутафорские плащи – надо думать, из костюмерной Театра,
Привязав утомившегося коня с сторонке, я поднялся по ступеням, машинально прочитав витиеватую, потемневшую от времени, вывеску над парадным входом: «Разноцветный театр. Мы рады любым краскам жизни» и поочередно подергал все доступные двери. Ни одна не открылась.
Сидевшие на ступеньках люди молча и неотрывно наблюдали за моими действиями.
– Ищете кого, молодой господин? – откуда‑то незаметно возникла хрупкая старушка, в пушистой шали, на брошенной поверх пальто.
– Да… Знакомую. Она актриса в этом…
– Напрасно тратите время, молодой господин, – сказала старушка, тиская тонкими, угловатыми, как веточки пальцами кисти своей шали. – Тут уже нет никаких актрис.
Люди на ступеньках не вмешивались, но не спускали с нас глаз. Мне показалось, или у того толстяка, что сидит возле колонны, длиннющий посох у ног вовсе не бутафорский? Явно тяжелый, с металлическим навершием и окованным железом острием.
– А куда делись? – спросил я, невольно косясь на безмолвствующих свидетелей и ощущая себя участником какого‑то загадочного действа.
– Да кто куда… Театр‑то закрыли. Я присматривать приставлена городским Советом, – подала старушка следующую реплику.
– Что, совсем пустует?
– Никаких преставлений с прошлой осени, – уклончиво, но с некоторым вызовом сообщила она. Почему‑то немедленно захотелось ей не поверить. Очень может быть, что он почувствовала это, потому что добавила сердито: – А если и вы пришли чего сжечь или разгромить, то знайте, Театр охраняется волхами и вандализма допустить никто не позволит!
– Сжечь? – озадачился я, но она, сочтя тему исчерпанной, зашаркала прочь, придерживая свою шаль.
– Вас что‑то удивляет, юноша? – неприятным голосом осведомился белобрысый тип, восседавший на деревянном ящике, оклеенном блестками – когда‑то давно ящик наверняка служил волшебным ларцом. – Вам что‑то не понятно?
– Да, – медленно отозвался я, испытывая неодолимое желание прислониться спиной к стене, чтобы хотя бы с тыла ощущать уверенность. Уж очень недобрыми и оценивающими стали взоры находившихся вокруг людей. – Я ищу одну девушку. Мне сказали, что она может быть актрисой из этого Театра… – Особых причин скрывать правду я не видел. Но после этой искренности нечто в глазах окружающих еще больше оледенело.
– Это для поисков неведомой девушки вы обзавелись эдакой компанией? – полюбопытствовал сумрачно все тот же белобрысый человек. – Или тоже любите представления давать при полном зрительном зале?
– Какую еще компанию? – удивился я, и машинально проследил за направлением указующего кивка собеседника.
И заметил, наконец, людей. Много. Слишком много… Словно десятки сверкающих бусин, раскатившихся по щелям, из приоткрытых окон, из‑за углов и деревьев, из дверей подъездов поблескивали внимательные глаза наблюдателей, Темнели силуэты стоящих группками и по одиночке горожан. Притихшая площадь, словно живой паутиной, была оплетена взглядами…
Так вот что казалось странным несколько минут назад. И вот откуда это мерзкое ощущение незримого присутствия других на пустой площади.
Белобрысый, впрочем, указал не на всех сразу, а на компанию угрюмого вида людей, примостившихся возле ворот склера напротив. Опушенные зеленью кустарники их почти скрывали, но происходящее там копошение навевало тревогу своей неявной деловитостью.
– С чего вы взяли, что это моя компания? – возмутился я.
– Нет, нет, Жан, – вмешался внезапно толстяк с посохом, тяжело поднимаясь, отдуваясь и указывая концом своей палки в небеса: – Компания этого молодого человека вон там… Я ведь не ошибаюсь, вы Кир‑Музыкант? Я видел вас как‑то…
– Не ошибаетесь, – отозвался я. – Но я пришел один. И плохо понимаю о каких компаниях идет речь.
– Позвольте вам не поверить, – все так же нелюбезно огрызнулся Белобрысый. – Ни один Птенец не ходит без сопровождения дракона.
– И что? – слегка раздражаясь, осведомился я. – Вы же тоже не ходите без своей головы.
– Погодите, погодите, – миролюбиво произнес толстяк. – Похоже, возникло, небольшое недоразумение… Видите ли, вчера произошли некие события, свидетелем которых вы, возможно, тоже были…
– Несколько дурачков подставили других, – вставил мрачно Белобрысый.
– … и теперь мы принимаем нежеланных гостей, – закончил толстяк, мельком недовольно сгримасничав. – Из вашего стана мы тоже ждали кого‑нибудь. И подумали, что именно вы…
– Нет, – отозвался я, – Я сам по себе. По личному делу.
– Понимаете, любезный юноша… Возможно, актеры мы посредственные и звезд с неба не хватаем, но свое дело очень любим, и любим свой Театр, и тех людей, кто приходит на наши… обратите внимание – наши!.. постановки. И мы готовы отстаивать то, чем хотим заниматься, даже если придется… В общем, мы готовы на все.
– Зачем вы мне это говорите?
– Видите тех, кто прячется пока по щелям? Они приходили ночью. Хотели жечь театр. Так вот мы не дали! А потом приехали из городского Совета, велели временно закрыть театр, мол, для инспекции… Это‑то понеприятнее городских погромщиков. Но мы решили, что не уйдем отсюда, пока нам не разрешат вновь заниматься своим делом… Вот сидим тут и ждем, когда же настанет время следующего визита… Совсем сверху.
– Не думаю, что они вас навестят.
– Ваши бы слова, да Хранящему в уши… А мы готовы к любому исходу. И пусть все помнят, что там, вокруг площади не только те, кто готов громить, но и те, кто нам поможет защищать свое право ставить то, что мы захотим… Даже если это кому‑то и не по вкусу.
– А зачем… Зачем они приходят? Ну, я еще могу понять городскую управу. Они не хотят ссориться с Гнездом и могли увидеть в произошедшем крамолу. Но эти?
– Причин много. Кто‑то просто напуган самим фактом того, что некто осмелился посягнуть на святое или страшное. Для одних вчерашний спектакль стал оскорблением, для других – побуждением к действию или сигналом к атаке. Третьи, просто запутались. В любом случае жди беды. Кто‑то хочет все замять раз и навсегда, а кто‑то, на оборот, готов раздувать из этого целое пожарище.
– А отчего вы ждете визита сверху? Неужто вы думаете, что какая‑то постановка… – начал было я, но смешался, чувствуя некую фальшь своих слов. Фальшь, рожденную вчерашним впечатлением от спектакля. Не все так просто.
– Желание править – оно разъедает посильнее кислоты. И людей, и драконов. Мы не знаем, к чему готовы они, чтобы по‑прежнему быть… наверху.
– Вы плохо их знаете, – упрямо возразил я. А что мне оставалось?
– Вы сами уверены, что знаете их хорошо?
– Ладно, – чувствуя, как бесполезно утекает время, вздохнул я. – Удачи вашей доблестной обороне! Так, может, вы мне все‑таки скажете, где я могу найти вашу актрису?
– А зачем она вам?
Вот тут я совершил большую ошибку на ровном месте. Во‑первых, потому, что не был точно уверен как ответить на этот вопрос даже себе самому. А во‑вторых, обсуждать свою мотивацию с незнакомым человеком совсем не хотел. И не нашел ничего умнее, как солгать.
– Видел ее вчера на спектакле… Хотел предложить сотрудничество.
Оживившиеся и вполне доброжелательные глаза моего собеседника враз потускнели и помрачнели.
– Да, – устало кивнул он. – Вы еще скажите, что ее пригласила труппа столичного драмтеатра в лице несравненной Кэриссы Вуколь, сраженной талантом нашей девочки…
– Вы не верите в талант вашей коллеги?
– Я не верю вам. Уходите. И передайте вашим… партнерам, что своих мы не сдаем.
– Но я…
Он уже отвернулся и равнодушная его спина ставила в разговоре жирную, непрошибаемую точку.

… В костры вокруг помоста подбросили новую порцию дров и в темнеющую синь вечерних небес взметнулись огненные вихри. Всполошено качнулись угольные тени. Мрак отступил ненадолго, скользнул, растекся, как густые чернила, тронув людей темной кистью, очертившей лица, затенившей глаза. Лишь искорками плясало в них отражение костров.
Я коснулся пальцами струн сенсорина, заставив его звучать умело, но не идеально настроенной гитарой. Именно так, как обычно звучит инструмент бродячего менестреля. Так, как звучала она за века до моего рождения.
Для сегодняшнего вечера я выбрал не свою песню, я «Балладу о небесах», написанную неизвестно кем и неизвестно когда, но с той поры, наверное, самую исполняемую во все времена мелодию, несмотря на то, что далеко не всякий музыкант рискнет исполнить «Балладу», а кое‑кто и головы лишился в более жесткие годы за неудачную интерпретацию. И дело было не в сложности музыки и не в том, что каждый слушатель, разумеется, знает, как должна исполняться его любимая песня. А в том, что «Баллада» сама знает, как ей звучать, и каждый, кто слышит ее, чувствует верный тон инстинктивно, даже если не обладает и зачатками музыкального слуха. «Баллада» ошибок и равнодушия не прощает.
Когда деликатная Имеритта узнала, что именно выбрал я для сегодняшнего вечера, она молча покрутила пальцем у виска. Джеанна проделала нечто аналогичное, но более бестактное. Остальные попытались убедить меня отказаться от этой затеи. Я отмахнулся от них и пояснил, что выбрал «Балладу» просто потому, что она не требует особых вокальных данных, коими я не обладаю, и текст ее не столько поется, сколько проговаривается. Но вряд ли это кого‑нибудь обмануло.
Я хотел исполнить «Балладу о небесах». Может быть, чтобы убедить себя, что я и впрямь гений, как не устают твердить окружающие. Может быть, чтобы прыгнуть выше, чем мечталось. А может быть просто потому, что я очень люблю эту старинную мелодию. Говорят, что эту музыку принесли из другого мира. Мира, где не было драконов, но люди умели летать и падать с высоты, и сочиняли об этом баллады.
Лица… Почти неразличимы, но при этом неправдоподобно отчетливы. Вязкая тьма словно расступается, позволяя рассмотреть каждого из слушателей. Разные лица – молодые и старые, женские и мужские, детские. Рокочущая волна приглушенных голосов, родившаяся, едва люди узнали мелодию, тут же стихла и воцарившаяся тишина таила ломкое напряжение. Огни в чашах вокруг помоста постепенно гасли, и никто не двинулся, чтобы подлить масла в умирающее пламя. Темнота наползала. Темнота, полная острых игл и углов. Темнота, оценивающая каждый твой шаг. Выжидающая. И тишина, жадно впитывающая новорожденные звуки.
Но древняя мелодия вела и несла, как сильное течение. С какого‑то момента мне стало безразлично мнение слушателей. Я ощущал, как упруго разворачиваются драконьи крылья, унося меня далеко‑далеко от этого помоста, освещенного гаснущим огнем, от сотен наблюдающих глаз, от темноты и тишины. И едва я понял это, как осознал, что победил. Что околдованные слушатели уносятся за мной, тянутся следом. Летят. И неважно, что, быть может, человек, создавший эту мелодию никогда не видел дракона. Не все ли равно – способен ли ты по‑настоящему прикоснуться к своему дару и заглянуть в глаза его странному воплощению или только чувствуешь в себе смутную, неудержимую силу?
Ту, что заново лепит лица, превращая уныние и злобу в красоту и детское ожидание чудес. Что зажигает в тусклых, усталых, будто запыленных взглядах – живые, теплые, ясные огоньки. Что делает соприкоснувшихся с ней чуть‑чуть лучше, светлее, мудрее. Пусть ненадолго.
Мы умеем владеть их душами. Может быть это особенно пугает невежд? Издревле способность владеть чужими душами приписывалась темным силам… Только и они владеют нами. Те, кто стоит сейчас напротив. Слушает. И выразительно молчит. И может быть, это я зачарован их взглядами. Их благодарностью и восхищением. Упругим, плотным, способным держать дракона в полете годами, толкать его ввысь.
Струны зазвенели отчаянно в последнем аккорде, и я прижал их ладонью, снова слушая воцарившуюся тишину; впитывая ее, как холодную, непрозрачную воду. И смотрел на тех, кто замер за пределами освещенного круга. Кто еще не успел вернуться с небес. Десятки непередаваемо доверчивых, ожидающих, надеющихся взоров незнакомых людей, ненадолго, но накрепко заколдованных волшебством звука…
А среди них – светлый, тонкий до прозрачности, нежный овал лица. Внимательные, строгие глаза, почти неразличимого в темноте оттенка, но я и так знаю, какого они цвета. Бледные, неулыбчивые губы, лишь тронутые охряными блестками огненных отсветов… ОНА!
Дракон нахмурился с ощутимым неодобрением.
Я машинально опустил сенсорин, как‑то мимолетно отмечая всеобщее безмолвие, стряхивая с себя чужое внимание, словно холодные брызги и тут же переставая воспринимать его так же машинально, как промокнув, не замечаешь дождь. Люди послушно расступились передо мной, когда я спрыгнул с помоста вниз, колыхнулись темными волнами, вяло зашевелились, и мне показалось, что я снова потеряю свою незнакомку, но тут же с облегчением увидел ее: легкую и отстраненную – светлую лодочку в ночном море.
Совсем близко, можно догнать!
Тут кто‑то внезапно схватил меня за руку, вынудив инстинктивно обернуться – незнакомец бормотал нечто признательно‑восхищенное, норовя заглянуть в глаза. Скрипка в ветхом футляре нелепо, на ремне, повешенная на шею болталась, как колодка каторжника. Я потратил всего лишь пару секунд, чтобы высвободиться из захвата, но, разумеется, незнакомка не стала меня дожидаться. Я не увидел ее на прежнем месте. А может быть, она и осталась там же, но все вдруг пришло в движение. Волшебная, зачарованная тишь разлетелась вдребезги под безудержным шквалом эмоций, ликующих воплей, бешеных аплодисментов. Мертвая зыбь человеческого моря стремительно сменилась бурей. И я на собственном опыте некстати познал, что именно чувствует последняя рыбешка в бочке торговца свежей рыбой, когда ее пытаются поймать сразу несколько покупателей. Чудом уворачиваясь и выскальзывая из десятков чужих цепких хваток, я старался пробраться туда где, как мне казалось, все еще мог найти незнакомку, но направления безнадежно перепутались.
Нет, не найти…

Ночь наползала на Город. Медленно, неодолимо, победно. Таяли купола, шпили, крыши. Сливались четкие линии. Зажигались огоньки окошек. Мне почему‑то всегда казалось, что день наступает и заканчивается внезапно, вдруг – только что брезжил рассвет и вот уже солнце снова клонится к горизонту. Зато ночь никогда не спешила, но никогда и не запаздывала.
Раньше я очень любил ночь. Может быть просто потому, что большую часть светлых дней я проспал, отдыхая после дежурств. Или оттого, что дни всегда были заняты полезными и нужными делами, вроде учебы, репетиций, необязательного общения, суеты. А может оттого, что ночь – время драконов и свершений.
Как же случилось, что ныне ночь вызывает во мне скорее настороженность, ощущение непоправимости и тревоги? Все случается под покровом тьмы. Нарождается, готовится, крепчает, обретая силу и плоть. А дню остается лишь полюбоваться на результаты ночной возни…
Город в ночи похож на берлогу неведомого зверя, от которого не знаешь чего ожидать. То ли нападет, то ли струсит. А может, и нет никакого зверя в провале норы. Или не зверь это вовсе. Это просто обманчивый мрак подрисовал ему клыки, когти и горящие ненавистью глаза. Темнота это умеет.
Треск сухого, прошлогоднего бурьяна за спиной вывел меня из рассеянной созерцательности.
– Любуемся пейзажем? – осведомился знакомый голос. – Сбегаем от славы и аплодисментов. Зарабатываем себе репутацию эксцентричного гения. Бросаем на произвол судьбы уникальные инструменты. И вынуждаем совершенно посторонних людей чихать от предназначенных тебе победных венков!..
– Спасибо, Нихор, – проговорил я, забирая из его рук зачехленный сенсорин.
– Пока я таскался с ним, – Нихор уселся рядом и хлопнул сенсорин по боку, – меня все принимали за тебя, и если поначалу это было забавно, местами приятно, а иногда даже здорово, то потом единственное, о чем я желал – это побыстрее избавиться от проклятой штуковины. – Он деловито покопался в карманах: – Где же они… Ага, вот! Я тут тебе припас кое‑что: адреса, милые безделушки… Девушки мечтали познакомиться, но поскольку я – это вроде как был ты, то…
– Оставь себе, – засмеялся я. – Они же знакомились с тобой.
– Так я и знал, что ты так скажешь. Я ведь спас твой инструмент! – гордо добавил он.
– А что это ты бросился его спасать?
– Ну, там началось такое столпотворение… – Нихор вздохнул, потом признался. – Вообще‑то первой спохватилась Таянна. Даже служники растерялись, а она – нет. Но отнести его тебе сама она не решилась… отчего‑то, – хитро усмехнулся Нихор. – Отдала мне. Я опрометчиво взял. О чем после неоднократно пожалел. Нервная у тебя жизнь, музыкант. Я как‑то раньше и не замечал.
– А раньше ничего и не было.
– Эй, привет! Можно к вам?
Джеанна и Чаро. Еще кто‑то следом. Здесь становится многолюдно.
– Разве Праздник теперь никого не интересует? – осведомился я вяло.
– Провались он, такой Праздник! – отозвался неожиданно эмоционально кто‑то из новоприбывших. – Если у вас здесь так веселятся, то страшно подумать, как вы горюете! Вот у нас, если уж радость, так общая, и никто змей в карманах не прячет!
– Это где ж такая благость? – заинтересовались в ответ.
– А что так? – одновременно спросили с другой стороны. – Веселье, как веселье. А что пока никому кровь не пустили на радостях, так это еще не конец…
– Колючек тебе под язык!
Не успели договорить, как стали свидетелями ссоры двух горожан возле белого павильона.
Один спрашивал у другого, мол, на кой тот купил здесь вышитого полотна работы мастериц из Седминицы, когда его супруга вышивает не хуже? И зачем ему эдакий замысловатый узор? Он человек простой и должен тянуться к простому, а не выпендриваться. Второй, естественно, возразил, что купленное полотно – красиво, а работа супруги вышеназванного господина слегка корява. А кто из них простой и чего ему носить, так это он сам решит, без подсказок со стороны. Первый, как и положено, не согласился ни с одним из возражений…
Их побежали разнимать.
«Вот всегда так, – ворчала какая‑то старушка себе под нос, уволакивая оброненный первым забиякой кусок вышитого полотна. – Наделают чудес, насоблазняют людишек‑то, а они потом носы друг другу за чужие финтифлюшки поразбивают. Разве ж оно надо было? Верно говорят, от этих… одни неприятности!»
– Не нашел? – между тем негромко спросила Джеанна, наклоняясь ко мне.
– Кого? – спросил я невозмутимо.
– Значит, не нашел, – констатировала она и легко вскочила на ноги. – Тогда пойдем?
– Ку… ах, да! Вечерний визит. Я и забыл, честно говоря. А не поздновато?
– Глупости! Вечер только начинается. В такой час Вевур еще и домой наверняка не вернулся.
Мы отделились от компании, не пытаясь скрываться, но и не прощаясь. Кто‑то рассеянно махнул нам рукой, не прерывая спора. Кто‑то скользнул безразличным взглядом. Кто‑то улыбнулся многозначительно. Ну и пусть себе думает, что хочет…
Возвращаться к Гнезду за лошадьми, пробираясь через столпотворение Праздничных площадок не хотелось, поэтому мы пошли пешком. Далековато, конечно, но и спешить особо некуда, если верить утверждениям Джеанны.
Отголоски шумного и буйного, вопреки всему, празднества остался позади. Темное небо изредка вспыхивало цветными отблесками фейерверков, но, в основном, путь нам освещали только многочисленные звезды. В который раз после своего подземного путешествия, глядя на привычное ночное небо я невольно примерил к нему бледное, тусклое светило, увиденное на картине. То самое, о котором так тосковала неведомая, давно умершая женщина в своем дневнике. Как бы выглядел наш мир, если бы над ним взошло призрачное подобие солнца? Красиво, наверное. Или, возможно, для кого‑то оно было столь же неприятным и зловещим, как Око Дракона для нас?
– О чем задумался?
– О том, как нам жилось бы, не имей мы драконов.
– Неплохо, наверное, – слегка удивленно пожала плечами Джеанна. – Занимались бы чем‑нибудь, как все. Семьей бы обзавелись. Детьми, внуками…
– Нет, я не о том. Как это – жить в мире, где нет драконов вообще? Наверное, чрезвычайно сложно пробить себе дорогу, если за спиной нет весомого и зримого подтверждения твоего таланта?
– Ну, уши, например, у людей‑то есть, – возразила Джеанна. – И глаза. Скажем, пришел к ним незнакомый паренек и принялся играть на гитаре, теоремы доказывать или демонстрировать свои картины. Или еще что‑то в том же духе. Те, кто увидят и услышат его и так поймут, что перед ними талант. И вполне обойдутся без наличия за спиной парня крылатого чудища. Разве нет?
– Жила‑была одна маленькая девочка. И пела эта девочка на сельской ярмарке. Хорошо пела. Талантливо. Мечтала стать актрисой. Только сколько шансов было у этой маленькой девочки вырваться за пределы ярмарки, если бы не тень ее дракона, которую почуяли случайные люди?
– Они не были случайными.
– Тем хуже. Потому что знатоки по провинциям шныряют редко. А случайному человеку легче заметить даже не проявленного дракона, чем определить, что писклявый девчоночий голосок способен когда‑то зазвучать волшебно.
– Писклявый? – повторила зловеще Джеанна.
– Я разве кого‑то конкретно имел ввиду? – невинно спросил я, выгнув бровь.
– Я думаю, что вышеозначенная писклявая девчонка подросла и без посторонней помощи попробовала бы свои силы. Поехала бы в город, на прослушивание. Как собиралась.
– Ты всерьез полагаешь, что она смогла бы вырваться оттуда?
– Откуда? – Джеанна неожиданно резко вздернула подбородок и устремила на меня взгляд, полный ледяной, сверкающей злости. Даже пластинка на ее комбинезоне, казалось, заметно померкла.
Я мысленно хлопнул себя по лбу, но вслух отозвался миролюбиво:
– Из провинции, откуда же еще? И не принимай все так близко к сердцу. Мы ведь говорим о чужом мире.
– Ах, да, – зеленые глаза погасли. – Мир без драконов. Может, в нем люди гораздо счастливее, чем здесь? Во всяком случае над ними не висит проклятие отравленной крови. И никто не смотрит укоризненно, если ты позволяешь себе расслабиться ненадолго, – последнюю фразу Джеанна демонстративно произнесла вверх, в небо, хотя там сейчас сияли только безразличные звезды. – И наверное, там можно любить без страха, не оглядываясь… Там ты сам принадлежишь только себе.
– Ты думаешь? А ты бы хотела там жить?
– М‑м… Не знаю. Может быть. А летать там можно? И петь?.. – Джеанна засмеялась. – Хотя я бы, пожалуй, скучала без своего дракона. Временами он бывает невыносим, но…
– Ты решила, что будешь делать с ребенком? – спросил я, воспользовавшись ее редким благодушным настроем. До сего момента Джеанна всячески избегала этой темы. Я лишь надеялся, что подходящий момент настанет. Например, сейчас…
– Не знаю, – после долгой паузы, вздохнула Джеанна. – Я не могу родить его. Это отменит мое приглашение в Звеницар. Никто не станет ждать, пока я буду возиться с малышом. А я мечтала петь на сцене Дворца Фонтанов.
– С тех пор, как я тебя знаю, – подтвердил я. – Ты сказала Вевуру?
– Ты… Ты не спрашивай меня ни о чем. Я все решу сама. – Она помолчала и твердо добавила; – Сама. Не вздумай ему ничего говорить. Обещаешь? Так будет проще, если я решу… – Она стихла, отвернувшись.
Некоторое время мы шли молча рядом. То есть это казалось, что мы идем рядом. А на самом деле я шагал по мокрой дороге, а Джеанна ступала где‑то совершенно в другой реальности. Строгая, невыносимо напряженная, как слишком сильно натянутая струна. Тронь – не зазвучит, а разорвется.
Когда‑то одна женщина сделала свой выбор, бросив новорожденную девочку с больным сердцем на произвол судьбы. Между чем и чем пришлось выбирать той женщине?
Все‑таки я обнял ее за плечи – узкие, хрупкие, напружиненные. Джеанна ненавидела этот покровительственный жест, но на этот раз промолчала. Натянутая до немоты струна слегка расслабилась…
– Смотри! – воскликнула девушка внезапно совсем другим тоном. – Что это? У них там тоже праздник, что ли?
Я повернул голову в указанном направлении. Как раз там, куда мы стремились, над пока еще неразличимым Упокоищем полыхали алые и оранжевые зарницы, быстро гаснущие и перерастающие в смутное малиновое зарево, лишь чуть растворившее густую, темную гуашь небес,
– Похоже на огонь, – неуверенно сказала Джеанна. – Может, там пожар?
– А чему там гореть, да еще с такой силой? – озадаченно пожал я плечами. – Разве что кто‑то снова решил в честь праздничка подпалить Святилище?
– Его уже жгли, – с сомнением ответила Джеанна. – Дважды так полыхать не будет.
– Мало ли что припрятано у нашего алхимика, – пробормотал я вполголоса.
Джеанна, между тем, ускорила шаги, явно порываясь побежать. Пару раз она вставала на цыпочки, наивно пытаясь разглядеть что‑то, но разочарованно хмурилась.
– Склеп тоже не стал бы гореть так весело, – заверил я ее. – Особенно после того, как Вевур почти все вывез оттуда. Или выпил.
– Но ведь что‑то там горит? – Джеанна обернула ко мне встревоженное лицо. – Поспешим?
– Только не бегом! – взмолился я, но она уже не слушала, припустив по дороге со всех ног.
Я скорбно вздохнул, мысленно попросил проглоченные не так уж давно на Празднике вкусности вести себя прилично, и помчался следом, ругнувшись с привычной обреченностью. И отчего меня в детстве угораздило сойтись с этой взбалмошной девчонкой, которая всегда носится, как угорелая? Почему я не потянулся, например, к Имеритте, которая не спешит никогда? Ведь у нас были общие интересы…
Полыхало Святилище.
Камень не горит, а прокаленный давним пожарищем тем более, но вопреки всякой логике каменные стены пламенели весело и жарко, как деревянные. Огонь полз по их поверхности, растекался, как вода, менял оттенки от слепяще‑белого до странно‑изумрудного, колдовского. Огонь бушевал и внутри, выплескиваясь через провалы окон и проломы ослепительными клочковатыми языками. Развалины были поглощены пламенем, но как ни странно, на соседние деревья оно не перекинулось. Лишь листву высушило и свернуло жаром. Горело все еще сильно, однако пожар явно шел на убыль и, похоже, происходило это самой собой, а не благодаря усилиям каких‑то смутных фигур, мелькающих с ведрами на фоне огня. Неужто они пытались что‑то спасти?
Мы с Джеанной остановились, задыхаясь от усталости и едкого дыма. Фантастическое зрелище завораживало. Никогда прежде мне лично не доводилось видеть ничего, пылающего столь же ярко и красочно, как эти развалины, которым и тлеть‑то не полагалось.
– Чего глазеете? – нам навстречу вывалился из чада свирепый, чумазый от копоти, белозубо скалящийся Вевур. – Помогайте! Там у меня в доме, кажется, были еще ведра. Вода там! – Он махнул свободной рукой, с усилием придерживая небольшой винный бочонок, наполовину полный воды.
– Это безумие! – воскликнула Джеанна. – Такой огонь не потушишь ведрами!
– Там не все горит, – пояснил Вевур мимоходом. – Внутри есть лакуны. Можно кое‑что спасти… – и унесся к пожару. За ним следом прытко мчался Колючка, а за Колючкой, тяжело переваливаясь, поспешал толстый, неуклюжий двулап, пристроивший кувшин с водой на крепком загривке. И вообще возле огня суетилось довольно много всякой разнокалиберной нечисти.
Переглянувшись, мы рванули к склепу Вевура, постаравшись забыть об усталости. За распахнутой настежь дверью царил сущий бедлам.
– О каких ведрах он говорил? – ворчала Джеанна, пиная поваленную мебель. – В жизни не было у него никаких… А! Вот, нашла… Кир! Ты чего встал? Куда ты смотришь? Нашел время любоваться экспонатами… Бери! – Она решительно впихнула мне в руки два больших, походных складных ведра из обработанных шкур, какими обычно пользуются караванщики на юге.
Я машинально принял их, с трудом отводя взгляд от предмета мирно лежащего на полке очередной, спрятанной за книжными полками, ниши, о существовании которой я до сей поры не подозревал, что неудивительно, ибо в жилище Вевура тайников было несметное количество. Видимо в спешке замок не защелкнулся и дверца приоткрылась, явив постороннему взору диковинный предмет. Впрочем, как раз постороннего он бы вряд ли заинтересовал.
– Кир!
Я побежал за Джеанной, вооруженной огромной зеленой бутылью. Вряд ли раньше в такой громадине держали вино – благородный напиток не выносит емкостей вульгарных размеров. Зато в таком сосуде удобно носить воду при пожаре. И бегать с ним легче, чем с двумя непрерывно вихляющимися ведрами из шкур. Счастье еще, что декоративный пруд недалеко.
Вокруг пожара людей суетилось гораздо меньше, чем мне показалось сначала. Просто тени от мелких существ были обманчиво большими. На самом деле кроме Вевура и клокочущего яростью Закира, здесь сновали только Вейто, трое незнакомцев – немолодые мужчина, женщина и паренек лет двенадцати. Было еще двое топтунов, огромных, как медведи, но полулюди бестолково толклись в стороне, ибо огня боялись смертельно, зато звуковое сопровождение создавали за десятерых.
– Джеанна, помоги Нальте, – велел Вевур, снова выныривая откуда‑то из‑за рваного огненного полотнища – черный, оскаленный, в вихре оранжевых искр, будто демон. – Не вздумай сунуться внутрь. Вспыхнешь – не спасет никто! – Он мимоходом коснулся растрепанных волос Джеанны, и та, собиравшаяся было возразить, мгновенно передумала и помчалась на помощь женщине, тщетно пытающейся забросать землей расползшееся по опавшей листве пламя.
– Огня не боишься? – Вевур стремительно обернулся ко мне. – Нам помощь нужна там внутри, вдвоем не успеваем. Остальные – сам видишь… – В этот момент из Святилища, стряхивая искры и прижимая охапкой к сердцу какой‑то внушительный сверток выскочил Вейто. Закир, ругаясь, набросил на него одеяло и принялся с воодушевлением колотить.
– Что там внутри? – осведомился я, пытаясь вглядеться.
– Книги раритетные, – ответил Вевур. – Вещи кое‑какие. Сгорят не сразу, но до конца пожара не дотерпят…
– Ясно, – сказал я, обрушил на себя одно из принесенных ведер с водой, судорожно вздохнул. – Веди!
«Ты с ума сошел!»
– Совершенно верно… – пробормотал я, прикрывая голову несгораемой полетной курткой и ныряя вслед за Вевуром в огненную завесу при входе.
Внутри оказалось чрезвычайно жарко и дымно. Сухой воздух обжигал. Трещали раскаленные камни и деревянные перекрытия, возведенные в более поздние времена. Свирепо, разбрасывая цветные искры, полыхала лаборатория Закира. Время от времени звучно лопалось стекло. Тлела бесформенная, спекшаяся груда на том месте, где недавно стояла подзорная труба.
– Смотри вверх! – рявкнул над ухом Вевур. – Крыша вот‑вот обвалится… Нам туда!..
Ага! Здесь обычно Закир хранил свои сокровища, никого не допуская внутрь. Крышу сам починил и дверь приделал. Может оттого огонь сразу сюда не добрался. Я, кашляя и щуря слезящиеся глаза, быстро осмотрелся, прикидывая, что лучше схватить в первую очередь, а потом принялся за дело.
Наши умные предки всегда отличались поразительной предусмотрительностью, может быть поэтому до наших дней сохранилось такое количество всяческих реликвий, переживших сотни пожаров, войн, наводнений. Большая часть артефактов либо хранилась в специальных защитных футлярах, либо (это особенно касалось книг) обрабатывалась неведомым составом, делающих их почти неуязвимыми для огня и воды, так что шанс спасти их был всегда. Не зря же даже при пожарных службах всегда есть особые группы людей как раз на такие случаи. Вот только им не приходиться бросаться в пламя без защиты.
В первый раз вынырнув из огня и ссыпав кому‑то в руки стопку отвоеванных у огня книг, я смог только судорожно кашлять и жадно хлебать тягучий, ночной воздух, но потом пошло легче. Мне казалось, что время растянулось в долгие часы, однако на самом деле прошло едва ли несколько минут. Мы метались туда‑сюда, едва успевая избавиться от добычи, отдышаться, облить себя водой. Ориентироваться становилось все труднее. Пламя подступало, дым ел глаза и застил все вокруг, а жар становился нестерпимым.
– Все? – выдохнул Вевур, когда мы с Вейто наклонились за одним из металлических коробов, в котором лежали какие‑то рукописи. – Бросайте! Уходим!..
– Мы успеем! – сипло возразил Вейто. – Кир?
– Попробуем, – отозвался я, цепляясь за раскаленный край ящика и едва не роняя его. Краем глаза я заметил, как тревожно заметались исполинские тени, тщетно пытающиеся задержать огонь.
– … – нецензурно, зато весьма образно рыкнул Вевур и присоединился к нам, – Болваны! Крыш‑ша… – Он не договорил, матерясь, но и так все было ясно.
А потом я вдруг увидел, как неправдоподобно искажается его лицо, как он кидается к нам и одним движением расшвыривает нас в стороны, как котят. И там, где мы только что стояли с грохотом рушится кусок сооруженной Закиром крыши, рассыпающийся на пылающие части. Пламя взвивается ввысь и волна яростного жара ударяет в лицо. Брошенный ящик погребен под обломками, но его судьба меня заботит мало. Где же…
– Ну, чего окостенели? – из‑за раскаленной завесы выныривает художник. – Бежим! – Даже треск огня не заглушает первобытного восторга в его голосе.
На небе по‑прежнему безмятежно и холодно перемигиваются миллионы звезд, которым нет дела до человеческой суеты. Потрескивая и изредка выстреливая в воздух россыпями искр, догорает Святилище. Возле него сокрушенно бродит Закир, что‑то бормоча себе под нос и время от времени разражаясь то руганью, то стенаниями. Мелкие твари, кольцом рассевшиеся вокруг тлеющих руин, при этом нервно вскакивают и возбужденно перекликаются. Джеанна негромко говорит мрачному Вейто: «Придется прямо сейчас обратиться к врачу, если, конечно, тебе понадобятся руки в дальнейшем…» Вейто здорово обжегся и сейчас лишь шипит, когда кто‑нибудь пытается помочь ему.
Я провел ладонью по обгорелым лохмотьям, оставшимся от старинной книги. Разлетелись по ветру невесомые, черные, скрученные лепестки испепеленной бумаги. Остались на уцелевших страницах черные разводы от прикосновения пальцев, пятная строки, набранные подслеповатым шрифтом:
«…Там, где жизни людей исток, где врата в мир желанный, где свет ярок и нестерпим стоит на страже чудовищный Дракон, дабы не пускать страждущих к избавлению от тягот беспросветной жизни. Бездушен и холоден этот Дракон. Не прислушается он ни к мольбам, ни к стонам, ни к угрозам. И пока стоит он на своем посту, перед вратами в мир лучший – не переступить человеку снова через заветный порог.
Но однажды явится избавитель рода человеческого. Будет он чистосердечен и храбр, и не убоится он проклятого дракона. И закипит последняя битва перед Вратами, там, где сияет свет. Сразится доблестный воин с драконом, снесет голову чудовищу. И тогда станет свободным путь и раскроются Врата для людей снова…»
И спасет людей – гибель дракона. Как всегда. Экое кровожадное это человечество…
Я вздохнул.
Вернулся Вевур, провожавший своих знакомых, ту самую пожилую чету и их внука. Остановился рядом, закурил. Умыться он так и не успел, и его темное от копоти лицо прочертили светлые полоски, оставленные струйками пота. Испачканный пеплом Колючка пристроился возле ног и принялся, жмурясь, смотреть на пожарище.
– Вы это специально приготовили к нашему появлению? – полюбопытствовал я, кивая на останки Святилища. – Надеялись нас поразвлечь?
– А разве вам было скучно? – усмехнулся Вевур. – Наверняка веселее, чем на церемонном Празднике…
– Что тут стряслось?
– Думаю, кое‑кто полагает, что жить на свете будет гораздо радостнее и легче, если не будет всяких ученых, дурящих честным людям головы, всяких художников, рисующих неприличные картинки, всяких…
– Так это был поджог?
– Да ты никак удивлен? В таком случае ты можешь предположить, что парочка бродяг решили заночевать под крышей Святилища, развели костер, дабы поджарить наловленную рыбку и прикорнули у огонька, а тем временем…
– Кому понадобилось поджигать эти старые развалины?
– Знаешь, парень, есть у тебя неприятная склонность постоянно перебивать старших и задавать вопросы, ответы на которые ты знаешь сам, – заметил Вевур, опускаясь на землю рядом с Колючкой.
– Как им это удалось? – в очередной раз продемонстрировал я эту самую склонность.
– Подпалить даже камень несложно, если знаешь пару фокусов, – пожал плечами Вевур. – Почти так же несложно, как превратить грозного дракона в призрачный, безобидный дым. Главное – знать как! – Он со значением воздел указующий перст.
– Вы ведь знаете как, не так ли? – спросил я с нажимом.
– Маску видел… – улыбнулся Вевур безмятежно. – Так я и думал, что не захлопнул тайник… А почему бы тебе не предположить, что эта маска всего лишь экспонат моего музея? Я ведь собираю подобные штуки?..
– Уж больно новая эта штука, – в тон ему ответил я. – Не тянет на артефакт. Да и художественная ценность в ней невелика… – Я покачал головой, вспомнив мельком увиденную, грубоватого и неопределенного вида звериную личину, вырезанную из дерева, что лежала в прежнем жилище Вевура, в секретном шкафу среди пыльных бутылок.
– Эй, эй! – Вевур возмущенно встрепенулся. – Между прочим – авторская работа! Существует в единственном экземпляре. Выполнена по собственноручному эскизу и резцом величайшего художника современности!.. – Он засмеялся и добавил: – Впрочем, я не слишком усердствовал.
Я снова кивнул на догорающее Святилище:
– Значит, там ваши адепты постарались? Или тоже ваша авторская работа?
– За кого ты принимаешь меня? – хмыкнул Вевур спокойно. – И за кого ты принимаешь нас? Это безобразие сотворили люди неумные и недалекие, вроде тех, на чьем сеансе ты присутствовал однажды, помнишь? К нам они имеют такое же отношение, как песчаные химериды к вашим драконам. С виду вроде и есть что‑то общее, а суть различна. Честно говоря, если бы я успел поймать этих придурков – они бы своими руками потаскали книги из огня… Недоумки проклятые!
– Вы их видели?
– У меня как раз гости были. Семейная пара с внуком. Хотели показать мальчику кое‑что из моей коллекции. Давние мои знакомые. Приехали издалека и не знали, что я почти все вывез. Чуть пораньше ко мне Вейто заглянул. Сидели, беседовали, пока Тито не заметил отблески огня. Мы повыскакивали, да уж поздно. Много ли времени надо пламени на заклятье, чтобы разгореться? Закир в Святилище был, чудом успел выбраться… – Вевур огорченно мотнул головой. – Сколько там всего осталось – подумать страшно! Говорил же старику, чтобы не хранил все в одном месте, да еще в таком. Утром надо будет покопаться, может, что еще уцелело… Трубу жалко до слез. Славная была игрушка. Пришлось поднапрячься, прежде, чем я сумел добыть для Закира все, что он хотел.
Я хмыкнул, машинально почесал равнодушного к ласке Колючку за ушами, уколол палец. К нам подошла Джеанна, следом за которой плелся скривившийся Вейто.
– Пожалуй, надо отвести этого потерпевшего к врачу. Одного его отпускать нельзя, – Джеанна с тех самых осенних событий вела себя с Вейто подчеркнуто внимательно, все еще явно ощущая себя виноватой.
– Доползу как‑нибудь! – бодро возразил Вейто и тут же качнулся, едва не свалившись навзничь.
– Пешком вы не доберетесь, – встревожился Вевур, поднимаясь на ноги.
– Я думаю, что сумею убедить дракона подбросить нас. Иначе он рискует лишиться своего партнера, – пробормотал неожиданно твердо Вейто.
– Кир, ты с нами? – спросила Джеанна.
– Нет, пожалуй, – отозвался я. – Задержусь здесь.
Джеанна оценивающе оглядела меня, потом Вевура и снова на ее лице отчетливо проступило недавнее непонятное выражение. Неужто, она опасалась, что мы подеремся? Или напьемся вдрызг?
Переговоры Вейто с драконом явно закончились успешно, и вскоре от темной земли отделилась крылатая тень, ненадолго заслонившая звезды. Вевур, исправно выполнявший долг хозяина и провожавший и этих гостей в путь, вернулся не сразу, а по возвращении держал в руках пыльную бутылку и два бокала.
– Не откажешься? – спросил он, снова усаживаясь на землю. – Лучше устроиться здесь, а то в доме такой бардак… Да и не хочется мне возвращаться в этот склеп. Надоел он мне до смерти.
– Отчего же жили там? – спросил я без особого интереса, но ответ получил совершенно неожиданный.
– А из‑за тебя, мальчик.
– Что?
– Долгая история, – он осклабился широко и довольно, как дружелюбный пес, – Всухую не расскажешь. А время поговорить настало.
Из узкого граненого горлышка беззвучно потекла в бокалы густая и маслянистая, как кровь жидкость. Отсветы огня от Святилища зажгли в глубине бокалов благородные рубиновые искры, да и благоухание вокруг распространилось немыслимое. Даже Колючка зашевелил черным носом, принюхиваясь. Я как никогда остро ощутил на языке привкус дыма и гари, машинально взял бокал, наслаждаясь ароматом, но пить не стал, наблюдая за Вевуром. Тот блаженствовал, причем не как алкоголик, дорвавшийся до заветной рюмки, а как истинный ценитель вкуса хороших вин. Он вдыхал аромат напитка, смаковал глотки, жмурил глаза от восхищения. Со своей перепачканной физиономией, подпаленными бровями и обгоревшей шевелюрой он выглядел, пожалуй, забавно, но после недавней беготни я устал настолько, что даже не хотел улыбаться. Может быть поэтому и все сказанное художником доходило до меня словно через буфер.
– Давно я ждал этого, – выдохнул, наконец, Вевур. – Мне говорили, что это вино волшебно, но до сей поры мне приходилось верить на слово. Теперь же мной владеет ощущение, что я не жил до этого мига, а прозябал… А ты отчего же не пьешь? – удивился он, заметив нетронутый бокал в моей руке. – Надеюсь, ты не так глуп, чтобы предположить, что я намерен отравить тебя?
– Нет, – ответил я, глядя, как мерцают в бокале золотые блестки. – Просто обычно я пью только с друзьями.
– Никак ты уже успел записать меня в список своих кровных врагов? – искренне поразился Вевур. – Не слишком ли спешишь?
– Если верить вашим же лекциям, для Птенца нет врага страшней, чем… – Я не договорил, заметив, как на смешливо сощурились глаза художника, и закончил не так, как собирался; – Впрочем, считать врагом человека не далее, как час назад спасшего тебе жизнь, будет несколько бестактно.
– Правильно, – согласился Вевур весело. – А вино все‑таки попробуй. Непростое оно. Давно превратились в прах те виноградники, в которых созрели солнечные ягоды. И люди, что собрали урожай и давили сок из винограда, сгинули бесследно. Превратился в руины даже город, близ которого это происходило. А вино до сих пор полно жизни. Колдовство, не иначе… – Вевур задумчиво катал бокал в ладонях. – Бутылок и раньше было мало, а ныне, увы, осталась только эта. Значит и время пришло. Хотя те, кто откупоривали предыдущие бутылки, наверняка тоже так считали…
– Кажется, я перестал вас понимать, – сознался я утомленно.
– Древнее это вино. Такое древнее, что и подумать страшно. И хотя возраст его исчисляется веками – оно не портится, потому что умеет ждать… – Вевур погладил пальцами граненое горлышко стеклянного сосуда, словно приласкал. – Предпоследняя бутылка вина этого урожая была открыта за несколько дней до начала Осенней войны. Ее сестру откупорили перед Великой войной, и человек, что распил вино с соратниками был тем, кто разбил знаменитый Хрустальный Колокол – Глас Дракона. А пред‑пред‑предпоследнюю вскрыли накануне другой войны, почти забытой ныне, ибо отгремела она так давно, что превратилась в легенду… И те, что были раньше, открывали по подобным же поводам…
– Хм, так вот в чем истинная причина всех войн! – невольно засмеялся я. – Может, все дело в вине?
– Есть такая традиция, хотя знают о ней лишь избранные… Давным‑давно один мастер‑винодел подарил весь урожай своему Другу, человеку, который считается основателем Круга Зверей. Правда Круг тогда не назывался так… – Вевур задумчиво усмехнулся и снова посоветовал: – Выпей, вино стоит даже того, чтобы распить его с врагом. И даже если из‑за него начинаются войны…
Я сделал глоток и на несколько великолепных мгновений выключился из реальности, ошеломленный изысканным букетом, восхитительным даже на мой неискушенный вкус. Художник одобрительно улыбнулся, а потом спросил:
– Согласен слушать мои сказки?
– Разве не этим я занимаюсь последние полчаса? – отозвался я, поймав себя на том, что начинаю ревниво коситься на ополовиненную усилиями Вевура бутылку и чтобы отвлечься, осведомился:
– И сколько же всего войн, о которых никто сейчас не помнит? Разве так бывает?
– Бывает. Может быть только у нас… – ответил Вевур. – Хотя наш мир огромен – население его невелико и места всем хватает. Может быть, потому этот мир не знал войн по экономическим причинам, которые были типичны для нашей прародины, если верить дневникам и книгам предков. Мелкие локальные сражения с темной нечистью – не в счет. Все крупные войны, которые случались у нас, происходили фактически по одной причине. Собственно, именно поэтому ничего и не сохраняется в памяти людей, а если и сохраняется, то в такой искаженной форме, что только диву даешься. Потому что причина эта кроется там, куда иные исследователи душ человеческих и сунуться‑то боятся. И оттого ищут нечто простое, выдавая повод за причину. А повод… Повод всех конфликтов – вот он, носится обычно прямо над нашими головами, иногда незримо, иногда явно, но присутствует всегда, как перманентная составляющая любого равновесия. Я имею в виду драконов… Нет, погоди, не перебивай. Я ни в чем не обвиняю драконов, как ни в чем не обвиняю людей, ибо смысла это не имеет. Наш мир странен сам по себе изначально, а появление в нем людей однажды нарушило устоявшиеся правила, и с тех пор и мы, и этот мир живет по новому своду законов. По кодексу двойных правил – людей и драконов. О людях ты кое‑что знаешь, поскольку сам человек, но что знаешь о драконах ты, Птенец?
– Вы уже спрашивали меня об этом.
– И не получил вразумительного ответа. И не получу, ибо чтобы понять дракона, надо им стать, а это немыслимо. Но одно можно сказать уверенно. Мы все и вы, Птенцы, в первую очередь, слишком привыкли воспринимать драконов как некое свое продолжение и это – верно, потому что так и есть отчасти. Вот только мы все как‑то забываем, что драконы не просто слепая сила. Мы разбудили в них разум, а разум не может не развиваться. Отсюда следствие – однажды приходит миг, когда дракон перестает быть ведомым и берет управление на себя…
– Да это рассуждение из серии городских страшилок! – разочарованно возмутился я. – Драконы властвуют над вами! Вы – рабы их желаний!..
– Не все так просто. Драконы не стремятся к власти, ибо по сути своей не эмоциональны и не честолюбивы. Они просто сильны. И у них есть свои цели, которые не всегда согласуются с человеческими… Чтобы пояснить, пожалуй, я использую пример последней Войны, как самый достоверный. Всем известно, что давным‑давно некие нехорошие, глупые люди решили уничтожить сильных и смелых драконов по своим нехорошим и глупым соображениям. Не буду сейчас повторять прописные сюжеты, врезанные в память с детства, а напомню я содержание одной древней рукописи, написанной очевидцем тех давних событий, который, заметь, не был членом Круга! По его версия войну начали и впрямь люди, но не нападали они на драконов, а защищались от них, ибо стали могучие твари нарушать древний договор. Драконы стали находить эстетическое совершенство во Тьме, служить ей и едва не погубили весь мир, поскольку по натуре они деструктивны, как любая сила и энергия, и хаос им ближе, чем порядок. Это закономерно, что талант несет разрушение, потому что любой талант изменяет реальность, расшатывает ее, в какой бы форме это не выражалось, Это нормально, пока речь идет об искусстве, книгах, научных открытиях. Но когда сила эта – разумна, да еще обладает такой мощью, как драконы, что может стать с нашим бедным миром? Круг первым осознал это и заметил тревожные перемены в поведении драконов и их всадников, которых драконы постепенно подчиняли своей воле. Началась война, ситуация, конечно, вышла из‑под контроля, и после войны, уничтожившей весь цвет человечества, естественно воцарились темные времена, которых так боялись умные люди. Во время смутной эпохи истинная подоплека предвоенных и военных событий забылась. Драконы и их всадники стали мучениками, обрели новый, чистый, омытый кровью ореол. Новорожденные драконы были невинны, поскольку гниль выжгли начисто. Все вернулось на круги своя. Начался новый виток спирали… Устраивает тебя, Птенец, такая версия общеизвестных событий?
– Мне нравится, – хмыкнул я. – Очень свежо.
– Этой свежей ереси несколько столетий от роду… Обрати внимания, никакой откровенной клеветы на наших славных крылатых, но их роль стала диаметрально противоположной. Ты все еще хочешь спросить, почему в Круге состояли весьма неглупые люди?
– Любопытно, – вынужденно согласился я. – Если, конечно, это правда. В конце концов перевернуть можно что угодно и как угодно.
– Совершенно верно, – серьезно кивнул Вевур. – Именно об этом я и говорю.
– А, собственно, зачем вы мне об этом говорите? Для общего развития?
– В том числе. Мы живем в странном мире. В мире, где талант способен защищать себя. Где талант может стать реальной грозной силой. Где часто зло и, к сожалению, редко добро становятся зримыми и ощутимыми. Где драконья кровь – означает судьбу… Наверное, и в том мире, откуда пришли люди было нечто похожее, но быть может там свой дар можно было укрыть от посторонних, притвориться глупцом, если нужно, бестолочью. Там талант если и защищал своего владельца, вряд ли был способен убить его врага в прямом смысле… Разве что в переносном. Перо, говорят, тоже умеет разить не хуже меча, а иной гений уничтожал тысячи людей, добиваясь своих целей. Но скорее всего там твой дар не был так опасен для других. Там, в любом случае, человек владеет своим даром, Человек, обладающий полным набором человеческих качеств, в том числе и состраданием. Он способен вовремя остановиться. Или его остановят другие. Но если дар этот обладает собственным разумом – стремящимся к абсолюту и совершенству, а значит жесткий и беспощадный? Кто остановит дракона? Дракон – стихия, и жалость ему неведома. Ему необходимо полное всевластие. И это не человеческая жажда власти, а свобода ветра, которому безразлично, куда дуть. Понимаешь? А здесь и сейчас драконы прольют реальную кровь, и кто знает, во что обратится этот дар, вкусивший настоящей крови? Кто удержит их?
– Не преувеличивайте…
– А что тут преувеличивать? Всего лишь представь, что все одаренные люди разом обратились против простецов. Последних, конечно, больше, зато первые – изобретательнее.
– Это невозможно.
– У нас – возможно.
– Хорошо, – покладисто кивнул я, изучая проступившее дно почти опустевшего бокала, отливающее пурпуром винных разводов. – Вы заставили меня трепетать от ужасающих перспектив. Подобное развитие событий может порадовать разве что кровожадного психа… Если вы знаете, как остановить процесс, считайте, что я ваш союзник.
Коварное вино ударило в голову, вынуждая легковесно и неостановимо болтать. Но даже сейчас я заметил, как Вевур бросил на меня острый взгляд при последних словах. Будто подхватил в них нечто важное и наколол булавкой, не позволяя сорваться и исчезнуть.
– Вот ты и стал союзником Круга.
Я хмыкнул.
– Что ж, вы поймали меня на испуг и богатое воображение. А чем запугали вас, когда однажды вы вступили в Круг? Или это по наследству? Вы говорили, что ваши родители состояли в Круге?
– Да. Но я в Круг пришел не из‑за них, а скорее вопреки им. У меня были свои цели, – отблески огня и тени резко очерчивали лицо художника, обманчиво искажая его истинное выражение. Рожденное огнем – смеялось. Вычерченное тенями – печалилось.
– У вас еще был дракон?
– Был.
– И он позволил вам…
– Как твой позволит тебе.
– Почему?
– Потому что Круг – не враг драконам.
– Ну да… «Старые дни поклонения и подчинения уходят! Те, кто владели нашими душами покинули праведный путь», – с выражением процитировал я. – Или, скажем, попроще: «смерть заразе!». Не слишком бескомпромиссно для неврагов?
– А как насчет «недостойных существования простецов»? – мельком поморщился Вевур. – Идиотов хватает с обеих сторон… Как говорится, с иными друзьями и врагов не надо. Помнишь нашу давнюю встречу в подземелье? Я оказался там, присматривая за олухами, что развлекались, устроив идиотское представление. Истинному Кругу приходиться держать даже такие убогие свои копии под контролем, чтобы быть в курсе всеобщих настроений, чтобы они не слишком мешались под ногами, и чтобы им не удалось дискредитировать истинное лицо организации своим невежеством или опасным безумием. На нашей памяти сохранились неприятные инциденты, связанные с подобными сборищами. Больше всего тревожит их бессмысленная жестокость.
– А сам Круг значит добродетелен и милосерден?
– Нет, разумеется. Но лишнюю кровь не проливает. Как не проливает ее Гнездо.
– То есть?
– Что это тебя так удивляет? По‑твоему, такая мощная организация, как Гнездо является всего лишь невинной сетью учебных заведений? И ваши наставники только и думают, что о расписании занятий на следующий сезон?
– Нет, наверное, но… – я смолк, задумавшись.
– Собственно, на данный момент я бы расположил силы следующим образом – Гнездо, Круг и драконы, те, что доминируют над своими всадниками.
– Гм. А есть те, кто не доминирует?
– Безусловно. Драконы так же различны, как и люди. Спроси своего – может быть он ответит. Наверняка ответит.
– Почему вы так полагаете?
– А иначе я бы не стал с тобой сейчас разговаривать. Не стал бы жить в этом дурацком склепе. Не стал бы вести здесь жизнь полубродяги…
– Ага. Вот мы и подобрались к самому занимательному.
– Тебе так кажется?
– Вы вчера предложили мне три темы для беседы – Круг, будущее нашего мира и моя шкура. О Круге мы поговорили…
– Ладно. Перейдем к следующему пункту… Еще выпьешь? Гляди‑ка, понравилось. Не напейся смотри, Птенец!
– Рассказывайте.
– Не знаю, понравится это тебе или нет, но могу поздравить тебя с тем, что ты – удачный плод мощного проекта, осуществленного на паях Кругом и Гнездом.
– Как это понимать?
– Ну… Как бы это объяснить покороче… И в Гнезде, и тем более у нас в Круге всегда понимали, что в тандеме человек‑дракон пока преимуществом обладает дракон. В свете происходящих изменений и учитывая исторический опыт это, разумеется, опасно. Поэтому стали изобретать способы изменить такой порядок вещей, причем, стараясь не уменьшить роль дракона, а увеличить человеческий фактор. Поскольку слабые драконы были всегда, и ни чего хорошего от них ждать смысла не имело. Вот так мы и отобрали твою кандидатуру. Твой талант потрясает. Твой дракон по силе не знает равных себе, но при этом ты до сих пор способен без труда укрощать его…
– А вы тут причем?
– Меня поставили присматривать за тобой. Негласно. Просто держать в поле зрения. До меня были другие. И в Гнезде есть свои наблюдатели.
– Кто?
– Это неважно.
– Для меня важно.
– Вот и выясни самостоятельно. Собственно, и на меня прошлой осенью ты наткнулся не случайно. И я бы не стал тебе сейчас всего рассказывать, если бы не получил разрешения в связи с особыми обстоятельствами.
– Какими?
– А ты не понимаешь? Или отказываешься понимать?.. – Вевур усмехнулся. – Видишь ли, была еще одна причина, по которой за тобой так внимательно присматривали. Связанная с поисками пресловутого Ключа, легендарность которого никак не сказывается на его неоспоримой значимости для событий вполне реальных… По версиям многих исследователей, из еретиков, естественно, – художник снова мельком саркастически скривил рот, – Ключ до сих пор не найден просто потому, что сами драконы не позволяют нам найти его. Если они способны контролировать сознание своих всадников, то подобное для них не составит труда. Быть может те, кто искали его, просто не замечали очевидного?
– В таком случае, что может быть проще, чем использовать не Птенца?
– Использовали, а как же. За века под землю ушло чрезвычайно много разного народу, Мы сейчас не будем говорить о случайных потеряшках, которые дальше верхних уровней не уходили. Я имею в виду тех, кто целенаправленно шел под землю на поиски. И оставался там. Вернулись единицы. Все вернувшиеся были Птенцами. Подземелье сумеет пройти только тот, кого защищает дракон. Так изложено в древних книгах. Подземные ходы наши предки сознательно превратили в ловушку после подписания договора с драконами. Еще один вариант подстраховки. Как Рубеж, Сторожа стерегут сторожей. Как ты полагаешь, позволили бы драконы увидеть своим владельцам то, что запретно по их мнению? И разве трудно было заставить всадников забыть увиденное? Драконы не могут сами добраться до Ключа, но они не позволят сделать это и людям.
– И что рассказали вернувшиеся?
– Многое. Только о главном – ни слова.
– На что же вы рассчитываете?
– На тебя. Если судить по тому бреду, который ты нес поднявшись из‑под земли, тебе удалось забраться дальше всех. Ты должен был что‑то видеть. Попробуй вспомнить…
– Я рассказал обо всем, что видел, – мрачнея, отозвался я. Воспоминания удовольствия не доставляли,
– Обратись к своему дракону. Он может помочь.
– Наверное, может. Только не захочет. Он же дракон!
– А это как раз тоже твоя… э‑э, специфика. Твой дракон другой. Ваши отношения с ним иные.
– Не понимаю. Иные по сравнению с кем?
– Кир… – с, как мне показалось, извиняющейся ноткой начал Вевур. – Ты, безусловно, талантливейший музыкант. И сила твоего дара ни у кого не вызывает сомнения. Твой дракон один из лучших, если не самый лучший. Но при этом… как бы это помягче сказать?.. Ты никогда не теряешь головы. Знаешь, как это бываете музыкантами – они импульсивны, эмоциональны, экспрессивны. С толикой безумия в крови, если хочешь. А ты такой… – он замялся, подбирая слова.
– Такой зануда? – любезно подсказал я.
– Способен трезво мыслить. Даже в творчестве ты сохраняешь голову. Ты очень хорошо владеешь своим даром. И дракон над тобой не обладает абсолютной властью, как это свойственно сильному таланту.
– Значит, судьба великого Гая Пересмешника мне не светит, – пробормотал я с нарочитой горечью. – Говорят, лучшие свои вещи он писал в приступах умопомрачения…
– Зато если люди пойдут против драконов или драконы пойдут против людей, ты сохранишь ясный ум и способность сделать взвешенный выбор.
– Я не умею выбирать!
– И хорошо. Ты не пристрастен, значит сможешь принять единственной верное решение.
– Погодите, вы хотите заставить меня выбирать самому? За всех людей и драконов?
– Нет, пока… Пока мы всего лишь хотим, чтобы ты нашел Ключ. А дальше наша забота. Но если… Если все пойдет кувырком – ставка будет сделана на тебя. И думаю, ты способен все сделать, как надо. За людей и драконов. Не выбирая ничью сторону.
– Как это меня угораздило… Я что, единственный, кому так не повезло?
– Нет, разумеется. Есть и другие. Этому проекту не один век. Надеюсь, ты не вздумаешь обижаться? Нет? Ну и славно… У нас есть запасные варианты. К сожалению, всех тех, кто старше тебя мы были вынуждены забраковать по разным причинам. А остальные еще слишком малы. На данном этапе ты единственный… Хуже всего то, что, боюсь, второго шанса у нас может и не быть. Если начнется новая война – проект будет уничтожен и все придется начинать сначала.
– Кто мои родители?
– Честно говоря, представления не имею. Наверняка какие‑нибудь замечательные люди. А может, и нет. Это не так важно. Но, думаю, можно поднять документы, если тебя это интересует. Вполне вероятно, твои родители до сих пор живут и здравствуют… – кажется, Вевур говорил это исключительно для того, чтобы заполнить вязкую, тягостную паузу, которая проступала за не имеющими значения словами. Но тщетно. Слова распались в беззвучную пыль.
Я некоторое время молча и бездумно смотрел прямо перед собой, покачивая в ладонях согревшийся бокал с остатками вина. Маслянистая жидкость медленно колыхалась, источая ароматы солнца и лета. И немного горького дурмана.
– Скажите… А что будет, если я найду и вручу вам Ключ?
– Лучше спроси, что будет, если Ключ не найдется в очередной раз…
– Могу представить. Видимо то, что уже свершалось неоднократно. Война, хаос, новое возрождение.
– На этот раз более кровавое, учитывая, что драконы станут полноправными участниками борьбы за власть. А может, возрождение настолько новое, что людям совсем не понравится,
– В любом случае – это уже было. Но что будет, если Ключ… повернуть?
– Будет то, что уже существовало когда‑то. Мир останется тем же самым – то же небо, та же земля под ногами… Только мы пойдем своими путями – драконы и люди. Из реальности исчезнет некая составляющая… Вероятно то, что зовут волшебством. Драконы вернутся туда, откуда пришли, а люди займутся своими делами. И сами станут решать свои проблемы.
– Начнется хаос. И та же война.
– Мы готовы к ней.
– Мы?
– Круг. Гнезда. Люди.
– Прежде всего Круг?
– Кто‑то должен будет взять ответственность на себя. Почему не Круг, за многие века набравшийся опыта? Все же лучше, чем сумасшедшие фанатики с баррикад, которые первым делом кинутся уничтожать всадников…
– А что станет с полукровками?
– Кир, поверь, на часть вопросов у нас есть ответы, а часть придется решать на ходу. Это не твоя забота. Главное же…
– Главное, что Круг тоже тянется к власти.
Вевур неопределенно пожал плечами.
– Кто‑то всегда будет во главе… Это принципиально?
– Вы действительно верите, что один человек, или даже горстка людей вооруженных неким артефактом способны навсегда изменить мир?
– Однажды, это уже произошло… Но дело в другом. Если мир готов к повороту – хватит и одного человека, чтобы подтолкнуть его. Иногда достаточно доблести одного бойца, чтобы переломить ход сражения не потому, что этот боец велик и могуч, а потому что он находится в нужное время и в нужном месте. Иногда достаточно простенькой песенки, чтобы рухнуло целое княжество не потому, что песенка обладает убойной силой, а потому, что она пришлась впору тем переменам, которые давно созрели…
– Мне надо подумать, – сказал я нетвердо, поднимаясь и ощущая, как реальность покачивается вокруг меня то ли от выпитого вина, то ли от услышанного.
Вевур не пытался меня задержать. Молча сидел, ожидая. И дождался. Я обернулся и спросил:
– А в том, в новом мире вы по‑прежнему будете чувствовать своего преданного дракона?
Лицо художника смяла болезненная судорога.
– Нам не исправить то, что сделано нами же, – отозвался он.
… Перед оградой, обозначающей границы Упокоища, ноги стали явственно подкашиваться и чтобы слегка прийти в себя, я опустился на ближайший камень, глядя на равнодушно мерцающие звезды. Мне казалось, что прошла целая вечность, но на самом деле время не перевалило еще за полночь.
Под ладонью проступали стертые бороздки чьего‑то выбитого на камне имени.
– Это правда? – спросил я в никуда.
«Правда», – нехотя, но сразу же откликнулся дракон.
– Зачем?
«Мы устали. Вы пришли в наш мир, разрушив его. Вы наделили нас разумом, но это чуждый нам разум. Он человеческий. Вы научили нас повелевать и властвовать над вами, хотя сами не хотели этого. Вы заставили нас БЫТЬ. А это мучительно…»
– Значит, вы просто уступите и позволите людям сделать по‑своему? Один человек свел людей и драконов воедино, другой – разведет порознь… И вам безразлично? Даже тем, кто жаждет власти? По‑человечески?
«Люди с присущим им самомнением полагают, что идея этого проекта целиком и полностью принадлежит только им. Но они сильно ошибаются. Как много стоили бы их усилия, если бы не наша помощь? Они наивно полагают, что способны что‑то скрыть от драконов. Чисто человеческая самовлюбленная логика…»
– Значит и вы…
«Да. И мы. Твой приятель верно заметил, что драконы, как и люди, очень разные. И только дурак способен подумать, что обращать людей в своих рабов нам всем доставляет наслаждение. Тебе, например, человечек, нравится владеть кем‑то? Отчего же вы так спешите нам приписать свои собственные пороки?»
– Чего вы хотите?
«Раньше мы хотели попробовать восстановить древние традиции и снова создать равноправный союз человек‑дракон. Но все зашло слишком далеко. Мир должен быть разделен. Мы должны идти каждый своим путем»

Последняя сказка про дракона.

Не было на свете охотника на драконов равного искусному и бесстрашному Асгару. Немало человеческих жизней сберег его меч, отрубая головы злобным чудовищам. Немало городов и сел спасла его храбрость и сила. Немало сказок сочинили о его подвигах, как добрых, так и страшных.
И вот настал день, когда остался в мире один‑единственный дракон. Был он добр или зол теперь уже не имело значения. Он был последним из драконьего рода. И знал это, Как знал о том и Асгар, поздним утром вставший с обнаженным мечом на пороге логова дракона.
Сияли и переливались стены пещеры, отражая то ли свечение ярких глаз дракона, то ли мерцание бесчисленных драгоценностей, что хранились в логове. И не все драгоценности, принесенные драконом в свои кладовые, были самоцветами и золотом. Было тут много чудесного и невиданного, то ли украденного жадным драконом, то ли сохраненного им.
От переливов света становилось больно глазам, и Асгар с трудом рассмотрел чудовищного исполина возле дальней стены.
«Скажи, Охотник, отчего ты хочешь убить меня?»
«Оттого, что людям неспокойно жить рядом с тобой»
«Разве только покой нужен людям для счастья? В покое мир затянет тиной, как болото».
«Оттого, что в тебе много злого огня»
«Огонь во мне, а с моей смертью он расплескается вокруг и попадет в людские души. С кем тогда придется воевать тебе, Охотник?»
«Оттого, что с твоей смертью закончится смутное время и наступит процветание, ибо нечего станет опасаться людям в этом мире»
«С моей смертью мир изменится навсегда и безвозвратно. Может быть, он станет лучше. А может быть, хуже. Но с моей гибелью это будет совсем другой мир. Ты уверен, Охотник, что тебе найдется там место? Ты уверен, Охотник, что людям не придется опасаться самих себя в новом мире?»
Промолчал Асгар. Блистал его искусный меч в твердой руке.
«Если я не убью тебя. Дракон, мир тоже станет другим навсегда»
… и стал мир другим.

Третий день Праздника.

В пронзительной синеве утреннего, по‑весеннему, яркого неба появились и стали увеличиваться черные точки. Постепенно точки приобретали очертания парящих и неторопливо снижающихся драконов. Десяток, другой, третий… Стоящие внизу люди возбужденно зашумели, замахали флажками и ленточками. Парад драконов проходит ежегодно на каждом Празднике, но не устает удивлять любопытных. Даже для Птенцов, привычных к драконам, парад – зрелище небывалое, ибо никогда больше в небе не собирается столько разных драконов и их всадников.
Обычно в параде принимают участие младшеклассники уже способные уверенно управляться драконами. В какой‑то собой технике необходимости не было. Все‑таки дракон – не лошадь, требующая дрессировки и умений наездника, и то, что для зевак выглядит эффектно, на самом деле довольно несложно в выполнении, что, впрочем, вряд ли кого‑то заботит как снизу, так и сверху. Лишь бы впечатляло.
Это и впрямь впечатляло. Над скоплениями зрителей, словно радужная пленка, плыли искристые, цветные, колеблющиеся разводы. Неразличимые, если приблизиться вплотную, но издалека отчетливые, переливчатые, праздничные – марево сгустившихся эмоций, такой плотной концентрации, что казалось: сорвись кто‑нибудь из смелых всадников – его подхватит над землей.
– Смотри, – проговорила Джеанна хмуро, кивая куда‑то в сторону. – Даже эти повеселели…
Я оглянулся на вчерашних забияк, ценителей ручной вышивки, которые сейчас, позабыв про раздоры, не спускали глаз с неба, где начали выстраиваться фигуры, и оживленно переговаривались, жестикулируя и тыкая вверх пальцами.
– Пусть тешатся, – отозвался я рассеянно. – Страже меньше проблем.
– Проблемы будут, – пообещала устало Джеанна. – Ты посмотри вокруг. Ой, чует мое сердце, что сегодняшний день плохо кончится…
– Ничего. До вечера далеко, – ответил я, ободряюще улыбнувшись, хотя улыбаться мне совсем не хотелось. И тут же осознал, что реплика прозвучала уж как‑то двусмысленно…
В небе завертелась карусель крылатых силуэтов. Время от времени то один, то другой дракон отделялся и круто пикировал вниз, чтобы почти немедленно снова взмыть вверх и вернуться в круг. С каждым разом драконы ныряли все глубже и глубже, и вскоре люди стали сдавленно охать и инстинктивно шарахаться в стороны от того места, где, казалось, неминуемо рухнет исполинское тело. Но дракон легко менял направление и вновь уходил в небо.
– Когда я впервые участвовала в этой забаве, то от волнения едва не кувыркнулась со спины дракона, – Джеанна, прищурившись, наблюдала за выступающими.
– Вот было бы зрелище… – пробормотал я.
– А еще я помню, как ты на одном из парадов выпустил из рук огромный шар и потом долго носился за ним по небу, пытаясь поймать, – мстительно присовокупила Джеанна.
– Между прочим, я его все‑таки поймал, – гордо ответил я.
– Те, кто видели эту погоню, делали ставки удастся ли тебе схватить шарик. Помнится, перевес был не в твою пользу…
– А ты однажды…
Мы лениво переговаривались; участники волновались и демонстрировали свое искусство; зрители глазели, то поражение ахая, то взрываясь одобрительными аплодисментами, то посмеиваясь и позевывал. Кое‑где в цветной мешанине положительных эмоций, словно разводы черной туши в акварели, темнели сгустки и волокна чьего‑то раздражения, злости или муть дурного настроения. Можно и не обращать внимания – всегда найдется тот, кто недоволен представленным зрелищем, своей жизнью или миром в целом… Или, наоборот, стоит обратить? Вон Джеанна морщится.
Нет, чем искать взглядом недовольных, лучше любоваться парадом и размышлять о хорошем. Каждый год что‑нибудь придумывают, иначе даже самый грандиозный парад приестся… Кстати, о еде. То есть, некстати, но гораздо актуальнее и не в пример приятнее. После парада объявлено бесплатное угощение для всех желающих, чтобы люди могли спокойно перекусить прежде, чем начнется заключительный этап Праздника, церемония прощания, и Огонь погаснет до следующей весны. Я не большой любитель массовых едалищ, но отсутствие завтрака сказывается и, пожалуй, стоит держаться поближе к раздаточным палаткам.
Одиночный дракон закончил выделывать перехватывающие дух кульбиты в воздухе и пошел на снижение. Джеанна, задумчиво наблюдавшая за его полетом, произнесла:
– Между прочим, парнишке, что ведет сейчас дракона, неделю назад исполнилось девять лет.
– Это Токр? – Я проводил взглядом крылатый силуэт, описывающий круг почета вокруг холма. Люди, стоявшие на нам запрыгали, махая руками и что‑то радостно вопя. Их там было так много, что холм казался накрытым разноцветным покрывалом.
– Именно, – подтвердила Джеанна. – Говорят, что он прирожденный… Смотри!! – Она вскрикнула так, что голос ее зазвенел и сорвался.
Дракон Токра набирал высоту, чтобы присоединиться к остальным, когда откуда‑то снизу в стремительной и хищной атаке вылетело узкое, почти неразличимое, остроклювое тельце стрелы. Ей понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы найти свою цель и нырнуть под развернутое крыло дракона, впиваясь в его, быть может, не существующее сердце. Неправдоподобно долгий миг ничего не происходило. Мир замер. Дракон словно завис в клейком воздухе, распластав причудливые крылья. Люди застыли. Миг тянулся, тянулся, тянулся на вдохе…
… Дракона нельзя пронзить стрелой. Но убить его можно. А во что вещественное обратится жадное желание убивать: в стрелу, в копье, в сгусток огня – не столь важно…
Выдох, и все кончилось. Гигантские крылья словно надломились. Дракон судорожно выгнулся, пытаясь свернуться в немыслимое кольцо, и стал падать. Быстро и тяжело, как настоящий. А стоявшие внизу разноцветные люди бросились врассыпную. Над полем пронесся отчаянный всеобщий стон. Кто‑то закричал нечленораздельно, и…
… Стало иначе.
Мир словно захлестнуло тяжкой волной. Померкло солнце, заслоненное сотнями распахнутых крыльев. На землю решительно и неотвратимо наползала тень. Отчего‑то мне казалось, что небо стало твердым и мерзлым, будто лед, и драконьи крылья вот‑вот разобьют его; вниз посыплются смертоносные осколки, еще сохраняющие сверкание внезапно проступивших звезд. Эти осколки, наконец, искрошат отвратительных маленьких насекомых, ползающих по земле. Они посмели отнять жизнь дракона. Они сделали это открыто и нагло. Они заслуживают только смерть. Общую. Одну на всех. Настало время. Чаша гнева переполнена…
Проклятая черная страшная амеба вырвалась из плена. Из‑за незримого Рубежа, из прорех треснувшего неба на землю полилась зловещая мгла. Несущие гибель щупальца рвали непрочную сеть, сплетенную за века усилиями людей и драконов, и ныне никого из стражей не заботило это. Их разум заслонила злость, всепоглощающий гнев, неудержимая ярость… Может быть, оттого Тьма становилась все сильнее?..
Слепая, черно‑красная, бешеная, плотная и горькая пелена захлестнула все и вся. И смерть, сотканная из Тьмы, из ненависти человеческой и нечеловеческой расползалась вокруг стремительно и неминуемо, как ползет жидкий, липкий масляный огонь, который не затушить, ни стряхнуть.
И день стал ночью, полной страшных теней…

… Кто‑то тряс меня изо всех сил, и знакомый голос изрыгал черные ругательства. Я с трудом разлепил веки и тут же зажмурился от света ослепительного, высоко стоящего солнца и резкой боли, которой наполнилась моя гулящая голова.
– Да очнись же! ! !
Я очнулся. Ошалело повел глазами, обнаруживая, что, казавшийся разнесенным вдребезги, мир вокруг пока еще цел, но что‑то неотвратимо переменилось в нем. Тяжесть, что я чувствовал, была не только моей. Она была общей. Вселенная полнилась ненавистью – лютой, нечеловеческой, ледяной. Ненавистью драконов.
Бледный как известь Вевур вглядывался мне в лицо.
– Слышишь меня? Благой Хранитель… Сработало…
Я озирался и не мог узнать места, где нахожусь, так все переменилось. Все вокруг было перевернуто, изрыто и разбросано. Холм, где еще недавно находилось множество людей, сейчас был пуст и черен. Увидев его таким, я решил, что глаза обманывают меня, но холм и впрямь стал черным, как сажа.
– Они испепелили его, – неожиданно произнес Вевур.
– Кто? – хрипло переспросил я. Глотка саднила, словно я непрерывно кричал несколько часов.
– Ничего не осталось ни от мерзавца, что сотворил это. Ни от тех, кто случайно оказался поблизости. Они бежали, но кое‑кто не успел… – негромко продолжил Вевур.
– Кто? – повторил я.
Он поднял на меня больные глаза, заметно припорошенные пеплом по векам. И снова заговорил:
– Кто подозревал, что можно убить дракона так откровенно… От него не осталось ничего, словно и не было. А парнишка, его всадник, все еще лежит там. Огонь не тронул тело… Хотя это и не огонь вовсе…
– Почему огонь? – тупо размышлял я. Почему столько огня, ведь драконы не изрыгают пламя? Или в уничтожающий жар обращается ярость драконов? Разве любая война – это не, прежде всего, абстрактная ненависть, обращенная в реальный огонь?
– Что… что тут произошло?..
– Мир сошел с ума. Как и прогнозировалось… Это еще ничего. Дальше будет хуже. Люди, сейчас напуганы до полусмерти, разбежались и отсиживаются по домам. Драконы еще слишком полны своей неутоленной местью… Пройдет немного времени и все придут в себя. Люди осознают, что драконов убить можно так же легко, как своих собратьев. Табу снято. Для обеих сторон. Потому что и драконы перешагнули черту…
– И… что?
– Зачем спрашиваешь? Все уже было. Когда‑то давно и недавно… Это война, парень!
– Где все? Наши?
– Там! – Вевур ткнул пальцем в небо. – И там… Везде… Драконам нужны всадники, ибо стихии неведомо, что такое месть. Мстить умеют только люди… – Он оглянулся через плечо на Город, заставив и меня машинально обернуться. Темный дракон разворачивал крылья. Темный дракон, порожденный скопившейся злобой человеческих душ.
– А я… Почему я здесь? – Я спрашивал, хотя знал ответ, продирающийся откуда‑то из глубин памяти.
– Ты все еще думаешь, что время не настало?
– Но что я могу сделать?! – закричал я. – Я же не знаю, где искать этот проклятый Ключ!..
«Знаешь», – отозвалось привычно внутри.
– Что? – Мне показалось, что я определенно схожу с ума,
«Я показал тебе путь», – спокойно сказал дракон. – «Привел и ткнул носом. Ты был упрям и своеволен. Мне понадобилось много сил, чтобы убедить тебя идти туда, куда нужно»
– Тогда скажи мне, где Ключ!
«Я не знаю. Мне известно как его найти, но узнать Ключ на этом пути может только человек. Таково условие. Ты видел его, теперь вспомни, где именно!»
– Не понимаю…
«Понимаешь. Ты не глуп, хотя я часто в этом сомневался. Я вел тебя, хотя ты и не знал об этом. Я знакомил тебя с твоим же миром. Вспомни девушку, что исчезала внезапно, как призрак? Она и была призраком. Мне очень жаль, но это была всего лишь приманка, чтобы убедить тебя идти туда, куда нужно…»
– Так ее не существует на самом деле?
«Существует. Ты встретил ее осенью, она привлекла тебя, и я использовал ее образ… Ты видел ее и на Празднике, на сцене… Это не имеет значения сейчас. Ты мог почувствовать фальшь и раньше, но не захотел, предпочитая обманываться. Ведь тебе многое казалось странным, не так ли? И то, что это девушка исчезает внезапно и внезапно же появляется в самых неожиданных местах. И приступ всесокрушающего беспокойства за пропавшую Джеанну. И… На Упокоище привел тебя тоже я, потому что мне казалось, что настала пора поближе познакомить тебя с нужными людьми…»
– Ты… Тварь!..
«Твоя злость бессмысленна и несвоевременна»
– Ты завлек меня в этот проклятый лабиринт…
«Да. Так было нужно. Кто‑то должен был дойти. Я рисковал вместе с тобой. Помнишь погибшую в подземелье? Ей и ее дракону почти удалось дойти. Но человеку не хватило сил. А тебе хватило, хотя временами мне казалось, что я теряю направление…»
– Значит я мог выбраться из подземелья сразу же? Это ты не позволил мне?
«Верно. Ты должен был дойти. И ты дошел»
– Я… ненавижу тебя… – без должного накала, скорее растерянно сказал я, вспоминая сокрушающий ужас длинного пути в подземельях. Теперь это было так далеко и неважно.
«Ты можешь от меня избавиться навсегда. Ты знаешь, как это сделать»
– Да, – медленно кивнул я. – Кажется, знаю…
Есть у нас такая легенда. Где герой убивает злого дракона, Сияет мир вокруг него. Сияет…
– Вевур, найдите Джеанну. Ее нельзя оставлять одну. Ей нужна ваша помощь. Ей и вашему ребенку! – крикнул я, на ходу. Военные действия отменяют все обещания. А Джеанна не должна быть одна сейчас.
Вевур, все еще непроизвольно протирающий глаза то ли от гари, то ли от слез, так и остался стоять посреди обугленного поля, потрясение глядя нам вслед.

Спрыгнув со спины дракона на землю, я стремительно побежал к пепелищу, которое еще недавно было руинами Святилища. До чего же здесь тихо… И даже тишина здесь не нервная, болезненная, как на выжженной пустоши за Гнездом, а рыхлая, слежавшаяся, не сулящая беды. Шелестят деревья и только. Призраки затаились в тенях, местная живность разбежалась по делам или замерла, встревоженная вторжением чужака. Давно уехали отсюда и Закир, и Вевур, увезя с собой деловитого Колючку. Быть может, это самое спокойное место на многие тысячи шагов вокруг. Мертвым нет дела до живых…
Пепел взметнулся облаком, мешая смотреть, но я и так знал куда идти и, спотыкаясь об обломки обугленных стен, добрался до былого центра здания, примерно туда, где раньше стояла теперь безвозвратно уничтоженная труба.
«Почему ты думаешь, что искать следует именно здесь?»
– Если верить всему, что я слышал о Ключе, искать его следует под центром Города. А старинный и истинный центр Города находится именно здесь. Притом, я знаю, что хочу найти внизу и могу примерно сопоставить это место с тем, что находится наверху…
«Возможно. Но как ты собираешься проникнуть вниз?»
– Если наши предки были столь предусмотрительны, чтобы сохранить Ключ на крайний случай, значит, наверняка они предусмотрели возможность добираться до него кратчайшим путем, а не таскаться каждый раз по темным лабиринтам…
Думай! – твердил я себе, измеряя шагами обгоревший периметр. Должно быть что‑то…
Если Святилища придуманы людьми совместно с драконами, значит, ключ к разгадке и должен быть в этом единстве. Что я знаю о Святилищах? То, что они похожи друг на друга по всей земле. А почему? Потому что сделаны, скорее всего, по подобию самого первого. Зачем?
«Чтобы люди помнили… Самый верный способ сохранить что‑то в памяти людей – превратить это в ритуал или традицию»
– Чтобы в каждом Святилище люди искали единственную точку, где можно достичь просветления, не так ли?
Я машинально сел прямо в пепел, крепко зажмурившись и попытавшись восстановить облик Святилища – тот, что остался в памяти от первого посещения… Заметно разрушенная крыша, осыпавшаяся роспись, упавшие перекрытия… Нет, это все не мое. Тут тоже заключен ответ, но мне его не прочесть. Я не архитектор и не художник.
Что мне тогда не понравилось в этом Святилище? Оно было каким‑то… неправильным. То ли от разрушения, то ли изначально. Что‑то едва ощутимое, неудобное, неверное было в нем. Дисгармоничное. Все время хотелось сменить ракурс, чтобы найти более удачный угол обозрения. И что особенно меня раздражало – какофония.
… хаос звуков, в котором неуловимо, как серебристая рыба в мутной воде скользнула мелодия.
Я подумал тогда, что дело в разрушениях. Но что, если так и было задумано создателями для одной цели?
Не открывая глаз, надеясь исключительно на свою совершенную память на мелодии и на врожденный слух, я вслепую двинулся по пепелищу, пробуя восстановить умершие звуки.
Да! Вот здесь…
«Нашел?»
– Думаю, да… – сказал я, снова опускаясь на колени и разгребая руками золу и каменную, покрытую копотью крошку.
«А если бы ты не был музыкантом?»
– Искал бы по рисункам и по смыслу надписей… По геометрическим линиям… По запаху. Откуда мне знать? – пожал я плечами, отплевываясь от золы. – Скорее всего для каждого, кто обладает хоть каким‑нибудь даром или просто умеет думать, смотреть или слышать здесь есть подсказка… На это рассчитано. Человек, обладающий драконом найдет дорогу. Только вместе. Разве не об этом твердили все эти Звери из Круга?
«Если так просто, почему не догадались раньше?»
– Может и догадывались… Или Святилищ много, которое выбрать? Это мы… то есть я сначала шел снизу, а уже потом прикинул примерно, что может находиться над той точкой наверху. К тому же никто вообще толком не знает, что такое Ключ и где его искать.
«А ты знаешь?»
– Я знаю, где найти как минимум дракона, которому можно, при желании, безболезненно отрубить голову. Как требует легенда…
Дракон отчетливо хмыкнул.
Эх, лопату бы… Пришлось довольствоваться какой‑то заостренной железкой, чтобы выковыривать сначала спекшиеся камни, а затем пытаться вскрыть намертво пристывший за века люк…
Когда я изготовился к нырку в черный зев хода, открывшегося под крышкой люка, со стороны парадной аллеи Упокоища ветер донес невнятную разноголосицу. Кто‑то бежал, перекликаясь. Нечто вроде: «…полетел сюда… держи, пока один…» Особенно прислушиваться и самолично встречать дорогих гостей я не стал, соскользнув вниз и как мог, попытался закрыть за собой дверь… в неизвестность.
Если все пойдет, как задумано, очень может быть, что выбраться оттуда мне уже придется в другой мир.
Стряхивая с ладоней пепел, я остановился в центре комнаты, сумрачно осматриваясь. Теперь, когда свет не причинял мне такой боли, как при прошлом визите, я мог оглядеться повнимательнее, ощущая не столько благоговение, сколько досаду и недоумение.
Разумеется, ничего с тех пор не изменилось. По‑прежнему равнодушно и тупо взирал на меня каменный дракон в центре. Уныло таращились почти бесформенные заготовки вокруг. Ослепительно сияли скрытые светильники,
– И что теперь? – почти разочарованно спросил я, подходя поближе к центральной статуе и рассматривая оскаленную морду чудища.
«Не знаю», – честно сознался дракон.
– Может быть, ты все‑таки ошибся? И это не здесь?..
«Я вел тебя путем, который сохранился в памяти всех драконов. Я не мог ошибиться, ибо это немыслимо. Давным‑давно люди показали нам его, заставив запомнить. Но они не показали нам сам Ключ»
– Как это они ухитрились?
«В те времена наша связь с людьми еще не была такой тесной, как сейчас. И наш собственный разум еще не был так силен. Мы просто были. И нас мало интересовала возня людей…»
Я прошелся вокруг, заглянув в соседнее помещение, набитое всяким металлическим хламом. Выглянул в коридор. Но дальше не двинулся. Наверное, ничто в мире не заставило бы меня снова вернуться в темные ходы подземелья. Даже находясь здесь и твердо зная, что выход находится прямо над головой, и я в любой момент могу выбраться отсюда, я ощущал себя в ловушке. Мне хотелось бежать прочь немедленно.
– Зачем кому‑то понадобилось возводить здесь этих уродов? – спросил я, озираясь.
«У всех свои критерии совершенства», – равнодушно поведал дракон. Этот вопрос его не заинтересовал, Он привык к непониманию человеческой логики.
Я прищурился, раздумывая. Маловероятно, что наши эстеты‑предки находили нечто совершенное в этих грубых поделках. Что они там повторяли без конца? Что наш мир спасет гибель дракона? Что некий храбрый витязь отсечет ему голову волшебным мечом? Там, где сияет священный огонь?
Ну, сияния здесь вдоволь…
Я снова вернулся в соседнюю комнатушку, выдернул из кучи металлических конструкций одну из железяк, тяжелую и достаточно хорошо сохранившуюся с виду, вернулся к каменному дракону и, примерившись, изо всех сил ударил его по голове, надеясь, что железка не разлетится у меня в руках вдребезги. Мой настоящий дракон изумленно ахнул. Брызнула мелкая крошка. Камень, из которого была изготовлена статуя, оказался мягким и хрупким. С первым же ударом во все стороны разбежались сотни глубоких трещин и от скульптуры стали отваливаться большие куски, с шуршанием посыпавшиеся па пол. То, что снаружи выглядело монолитом, на самом деле было всего лишь тонкой оболочкой, скорлупой, прикрывающей… Что?
Сам не знаю, что я ожидал увидеть. Определенно не это – нечто совершенно непонятное; уступчатое, сложносоставное, стеклянно‑металлическое, изогнутое. В первый момент мне показалось, что из скорлупы выползает что‑то живое, сверкающее десятками горящих глаз, но почти сразу же я понял, что ошибся. Похоже, это была всего лишь машина. Мне приходилось видеть такие штуки в музеях. Наследие наших предков. Неработающее, разумеется, зачастую поломанное или изувеченное до неузнаваемости. Но эта производила впечатление целой и работоспособной. Она переливалась огоньками, издавала мелодичные звуки на пределе слышимости и разноцветно подмигивала мне. Хуже того – она начала действовать по собственной инициативе. Во все стороны от нее поползли черные щупальца, разбивающие остальные статуи и извлекающие из коконов новые машины…
Я попятился. Я был ошеломлен и напуган и не знал, что делать. Вся комната, мгновение назад почти пустая и спокойная, пришла в движение, неумолимо преображаясь. Она разворачивалась, как головоломка. Раскрывались стены и пол. Что‑то шуршало и потрескивало. Что‑то происходило.
Нет, не так. Происходило ЧТО‑ТО!
А потом все снова застыло. Из ниоткуда раздался приятный женский голос, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности. Голос говорил, и его речь казалась мне смутно знакомой, но я не понимал ее, как не понимал тексты из древних дневников, тоже казавшиеся мне неуловимо родными. Голос умолк и больше ничего не происходило. Во мне родилось неприятное подозрение, что притихшая Машина в центре ждет моих дальнейших действий.
– Что теперь? – спросил я шепотом, хотя мог обойтись и без слов.
«Подойди к ней…» – посоветовал дракон и, похоже, впервые за все эти годы я не услышал в его интонациях привычной самоуверенности.
– По‑моему, лучше позвать специалистов. Наши ученые мне голову снимут, если я что‑нибудь поломаю.
«Напомню тебе, что, скорее всего, вашим ученым вскоре будет не до чудесных находок и новых исследований, и беспокоиться им придется о сохранности своей собственной головы»
Нерешительность схлынула. В конце концов, в нашем мире вечно попадаются всевозможные штуки, оставленные предками. И мы не такие уж дикари, чтобы благоговейно таращиться на то, что сотворено руками подобных нам людей.
«Подобных?» – не удержался от снисходительной усмешки дракон.
Вблизи Машина оказалась еще странней, чем выглядела издали. Более того, она пугала своей сложностью, обилием незнакомых деталей, пульсирующими сферами, на которых высвечивалось невесть что. Оглядев ее, я решил, что, пожалуй, она не единое целое, а состоит из нескольких частей, каждая из которых работает самостоятельно. Части эти расположены полукругом и при желании, в них можно признать вполне удобный для работы большой стол. Если встать вот сюда – руки дотягиваются до самых крайних рычагов (кнопок? ключей?) и… Что‑то неожиданно толкнуло меня под колени. Сердце глухо бухнуло, и я чудом сдержал вопль и звериный позыв немедленно броситься в сторону, изготовившись к защите.
«Это кресло!» – быстро подсказал дракон.
Это действительно оказалось всего лишь кресло, вынырнувшее откуда‑то снизу. Славное такое. Чистое. Серого цвета. Я упал в него просто потому, что чувствовал, как подгибаются ноги… А что? Вполне комфортно – не слишком мягко и не слишком жестко; кресло явно предназначаясь для долгой работы.
Сферы, зависшие в воздухе словно сами по себе, мягко пульсировали, излучая свечение. То, что поначалу показалось мне хаосом красок и линий, при ближайшем рассмотрении внезапно сфокусировались, обретая очертания знакомые и, одновременно, чужие… Вот это мельтешение оранжевого и черного – это полыхает театр в центре Города. От здания остались одни руины и вокруг них бегают мелкие черные муравьи‑человечки, пытаясь затушить перекинувшийся на соседние дома огонь, А часть муравьев неподвижно лежит на земле, исковерканные, в неловких позах… Я присмотрелся и изображение стало послушно увеличиваться до тех пор, пока я не отшатнулся, судорожно сглотнув. А в другой сфере распинали на сухом дереве кого‑то в куртке привычного покроя… Бурлила и пенилась, исходя паром река над которой реяли черные, страшные тени, дыша смертью на людей, пытавшихся плыть в этом кошмарном вареве… Неслась во весь опор лошадь, волоча за собой телегу, вцепившись в борта которой тряслись подростки, не решаясь оглянуться на настигающих их всадников с оскаленным лицами… Томительно медленно сыпались, перекатывались мелким щебнем, лениво искрили черные волны там, где еще недавно была целая улица, а теперь тянулся рваный, обугленный шрам от реки до холмов…
Что это? Было? Есть? Будет?
Хорошо, что звука нет… Но где‑то во мне рождалась непрошенная, рваная, такая же обугленная и страшная, огненно‑каменная, мертвая музыка. Та, что озвучит чужую гибель. Что послужит сопровождением апофеозу свершенного… Та, которой не стоит являться на свет никогда.
Огоньки мигали. Нечто гудело тихо и мерно. По светящимся сферам ползли линии, вспыхивали точки и бежали строки неведомого текста. Я наблюдал за ними. Озарения не приходило. Я ничего не понимал.
«Смотри», – вдруг сказал дракон, смотревший моими глазами. – «На что это похоже?»
– Это же карта нашего неба! – узнал я, обрадованный хоть чем‑то знакомым. – А рядом что? Тоже небо?
«Похоже, это небо вашей родины, человек»
Нашей родины? А где в таком случае обещанный звериный круг?
«А где на нашем небе Око?» – в свою очередь спросил дракон.
– Да, верно… Его тоже нет. Может быть это просто ракурс неподходящий? Я небольшой специалист в астрономии…
«Даже небольшой специалист в астрономии заметит, что Птичья Звезда, которая расположена слева от созвездия, здесь видна, а само созвездие отсутствует», – с привычным раздражением заметил дракон.
– Вот оно, твое Око! – сообщил я победно, указывая на третий экран. – Любуйся…
Я некоторое время рассматривал поочередно звездную карту нашего мира и возможной прародины и пришел к неожиданному заключению. Они были похожи. Различия имелись в некоторых деталях, но основные точки были совершенно идентичны.
«Возможно, версия ваших ученых не так уж глупа, как нам казалось» – вдруг неохотно признал дракон. – «Они предполагали, что, быть может, наши миры являются кровными родственниками, если не близнецами. И быть может, они просто разные версии одного и того же мира…»
– В таком случае, куда же делось ночное светило, о котором вспоминали наши предки?
«Туда же, куда делись драконы на прародине человека»
Звездный Дракон, особо выделенный на третью сферу, изредка менялся, словно звезды, из которых он состоял, дрейфовали, только само Око равнодушно мерцало там, где и всегда. Время от времени созвездие расчерчивали какие‑то линии и сетки с надписями, но уловить какую‑либо закономерность в этих переменах я не смог. Остальные сфероэкраны показывали вообще какую‑то абракадабру.
– Честное слово, – вздохнул я. – Лучше бы мне пришлось помахать мечом…
Далекий, на пределе слышимости монотонный шум, который исходил от застрявших на поверхности неведомых преследователей, постепенно усиливался. То ли их стало больше, то ли появился кто‑то поизобретательнее и нашел способ проникнуть вниз. Их возня отвлекала и нарушала торжественность момента, мешая проникнуться пафосом ситуации. Как наглая толстая муха – на парадном витраже.
Впрочем, дракона сбить с толку не так легко.
«Чего‑то не хватает. Ты уже упоминал предусмотрительность ваших предков, и я склонен согласиться с тобой – люди в некоторых ситуациях отличаются поразительной для таких скудоумных созданий дальновидностью. Следовательно, они должны были предвидеть то, что происходит сейчас. И тебя в этом кресле. Здесь есть простое решение»
– Может и есть, – не стал спорить я. – Но, возможно, они все‑таки ждали не музыканта, вроде меня, а ученого?
«Ключ»
– Что?
«Ключ подразумевает единственную точку приложения силы, благодаря которой можно запустить целую совокупность воздействий. Одно единственное движение. Запуск системы. Все должно быть просто. Ваши предки не заставили бы потомков ломать голову над десятками последовательных операций. Они должны были свести все действия к одному. К рычагу. К ключу»
– Советуешь мне поискать где‑нибудь здесь лом? Самое надежное воздействие по определению… – пробормотал я, но скорее машинально. Глаза уже сами обшаривали окружающее хозяйство, отыскивая пресловутую точку.
Так. Это оказывается крышка слева от меня, а вовсе не украшение, как подумалось. В ее поверхность впаян золотистый незнакомый значок. Я нажал на него случайно, обыскивая поверхность «стола», от моего прикосновения с тихим щелчком сработал невидимый замок и крышка откинулась. Под ней обнаружилась светящаяся зеленым пластина, в центр которой был вплавлен отпечаток человеческой пятерни.
«Нашли», – переменившимся голосом констатировал дракон. Если бы у него были чувства, я бы сказал, что он возбужден до предела. Зато я ощущал только ледяное оцепенение.
Едва крышка отскочила, интерьер комнаты снова трансформировался. То, что еще минуту назад слабо мерцало, внезапно резко засияло, со всех сфер исчезли посторонние картинки, графики и таблицы, сменившись десятками изображений звездного неба и отчетливо проступающего везде созвездия Дракона. Око горело изумрудно‑зеленым. На экране прямо передо мной пронеслись, стремительно меняя друг друга, изображения, где главенствовало все та же зеленая звезда.
… «Тебе осталось только положить руку и, быть может, все будет кончено»
Я молчал, глядя на мерцающий отпечаток ладони. Гипотетическая проблема вдруг обрела насыщенную эмоциями плотность и пугающую актуальность. Настал момент выбора. Краем уха я слышал шум, доносящийся снаружи, и понимал, что времени остается мало, но все никак не мог отважиться. Не умел я решать, за целый мир.
– Ты хочешь этого? – спросил я негромко.
«Не знаю… Как и ты. Но знаю, чего не хочу»
– Я тоже знаю…
«Те, кто посылал тебя, сюда знали, что ты делаешь правильный выбор, иначе ничего бы и не было»
– Может быть, стоит позвать их сюда и заставить самим выбирать?
«Те, кто сейчас наверху уже выбрали… А те, кто еще сомневается примет сторону победивших. Это нормально…»
– Я не хочу.
«Тебе придется»
– Нам с тобой стоит попрощаться?
«Разве ты больше не хочешь писать музыку? Зачем тебе прощаться со мной? Пока ты, и все вы способны творить – вы не расстанетесь со своим даром. Ваша кровь все равно останется драконьей, и если ты полагаешь, что проклятье драконьей крови будет снято – ты сильно заблуждаешься…» – дракон засмеялся беззвучно, не зло, но слегка торжествующе. – «Я всегда буду рядом. Незримый, но ощутимый. Ты всегда будешь чувствовать свою и мою силу, мое присутствие…»
Долгое мгновение я разглядывал панораму неба, которое отныне станет чужим, а потом положил ладонь на отпечаток. Что ж, полюбуемся на ночное светило. Наверное, восхитительное зрелище…

Сказка про охотника на драконов.

Жил‑был на свете самый искусный охотник на драконов. Он жил долго, в меру счастливо и спокойно, как все, а однажды умер, так и не узнав, что он был самым искусным охотником на драконов. Потому что все считали, что в мире нет драконов.